A Fine Balance

Ашраф не трогал братьев два дня, пока их любопытство не насытилось внешними впечатлениями и не обратилось к самой мастерской. Пределом мечтаний для них была швейная машина. Ашраф позволил братьям поочередно работать педалью, в то время как он прошивал кусок ткани. Мальчики пришли в восторг, что могут управлять машиной. Ощущения были такими же острыми, как в тот день, когда они рисовали мелом по грифельным доскам. Теперь они были готовы осваивать не столь волнующие вещи, вроде вдевания нитки в иголку или ручных стежков. Их жажда поскорее всему научиться изумляла Ашрафа. И когда в «Музаффар» пришел очередной клиент, Ашраф разрешил Ишвару записать мерки. Мужчина принес полосатую ткань на рубашку. Ашраф внес на новую страницу в книгу заказов имя заказчика и размотал сантиметр с тем особым шиком, который восхищал мальчиков. Они потихоньку пытались ему подражать, и это забавляло Ашрафа.
— Воротничок — четырнадцать с половиной дюймов, — диктовал Ашраф. — Грудная клетка — тридцать два. — Он бросил взгляд на Ишвара, который с высунутым от усердия языком склонился над книгой. И повернувшись к клиенту, спросил: — А рукава? Короткие или длинные?
— Обязательно длинные, — ответил мужчина. — Я иду на свадьбу к другу. — Когда с формальностями было покончено, клиенту обещали, что рубашка будет готова точно к свадьбе на следующей неделе, и он ушел.
— Теперь взглянем на измерения, — сказал Ашраф.
Горделиво улыбаясь, Ишвар протянул ему книгу заказов. Страница была вся в черных черточках и закорючках.

Швейное ателье «Музаффар» располагалась на улице мелкого семейного бизнеса. Там были скобяная лавка, лавки угольщика, бакалейщика и мельника — все, как близнецы, похожие друг на друга. Различались они только шумом и запахами. Единственная вывеска висела на лавке «Музаффар». Мастерская Ашрафа была очень тесная, как и жилое помещение над ней: одна комната и кухня. Ашраф в прошлом году женился, и у него была месячная дочка. Его жена, Мумтаз, была не в восторге от того, что прибавилось еще два рта. Решили, что ученики будут спать в мастерской. Внезапная перемена в жизни потрясла Ишвара и Нараяна. Большие дома, электричество, водопровод — ничего такого не было в деревне, и все это поражало. В первый день они сидели на каменных ступенях мастерской и с благоговейным трепетом взирали на улицу, которая представлялась им пугающим хаосом. Постепенно движение стало обретать форму реки, в ней просматривались струи ручных тележек, велосипедов, воловьих упряжек, автобусов и изредка грузовиков. Теперь им открылся характер бурной реки. Они поняли, что в этом шуме и неистовстве есть система.

Ашраф отказался от платы за обучение сыновей Дукхи.
— Они будут мне помогать, — сказал он. — И два маленьких мальчика нас не объедят. Будут есть с нами. Идет? Возражений нет?
— Нет, — ответил Дукхи.
Через две недели он привез Ишвара и Нараяна.
— Ашраф мне как брат, — объяснил он детям. — Поэтому всегда зовите его дядя Ашраф. — Портной засветился от радости, польщенный, что его будут звать дядей, а Дукхи продолжил: — Некоторое время вы поживете у дяди Ашрафа, он будет вас учить ремеслу. Внимательно слушайте все, что он говорит, и оказывайте ему такое же уважение, как и мне.
Отец заранее подготовил сыновей к разлуке. Сейчас было просто формальное объявление.
— Да, папа, — ответили мальчики.
— Дядя Ашраф хочет сделать из вас портных — таких, как он сам. С этого момента вы не чамары, и, если кто спросит, кто вы, не говорите — Ишвар Мочи или Нараян Мочи. Теперь вы — Ишвар Даржи и Нараян Даржи.
Дукхи похлопал каждого по спине, а затем слегка подтолкнул, как бы направляя под опеку другого мужчины. Мальчики сделали шаг к портному, а тот уже тянул к ним руки.

Дукхи снова кивнул, пряча нетерпение. Не для того он пришел, чтобы слушать лекцию о кастовой системе.
— Ты, чамар, выполняешь свой дхармический долг по отношению к семье и обществу, но и учитель должен выполнять свой. Ты ведь не станешь этого отрицать?
Дукхи согласно кивнул.
— Наказание твоих сыновей за их провинность — часть его учительского долга. У него не было выбора. Ты понимаешь?
— Да, пандитжи, наказание иногда необходимо. Но такое ужасное избиение?
— Проступок тоже ужасный, они…
— Они просто дети, и, как все дети, любопытные…
Пандит закатил глаза — как это его осмелились перебить? — и поднял вверх указательный палец правой руки, призывая Дукхи к молчанию.
— Что сделать, чтобы ты понял? Для этого тебе недостает знаний. — Терпеливое сочувствие в его голосе сменилось суровостью. — Твои дети вошли в класс. Своим присутствием они осквернили место. Трогали учебные пособия. Испортили грифельные доски и мел, которыми пользуются дети из высших каст. Тебе повезло, что в этом шкафу не было священных книг, вроде «Бхагавад-гиты». Тогда наказание было бы более суровым.
Когда Дукхи на прощанье дотронулся до сандалий пандита Лалурама, он выглядел спокойным.
— Я все понял, пандитжи, спасибо за разъяснение. Я так счастлив, что вы, читпаван-брахман, потратили свое драгоценное время на такого невежественного чамара, как я.
Пандит Лалурам рассеянно поднял в знак прощания руку. В нем зародилось легкое сомнение: что это было — лесть или оскорбление?

Смеясь, позевывая, потягиваясь, они — временные короли разбитого дивана, хозяева маленькой квартирки — убивали время за курением, когда вдруг этот незаконный отдых прервал стук во входную дверь.
— Я знаю, вы там! — кричал гость. — И замок на двери меня не обманет!
Портные замерли. Стук продолжался.
— Квартплатой тут не отделаетесь! Нам известно, что происходит за этим замком! Вас выбросят на улицу вместе с вашим нелегальным бизнесом!
Портные поняли, что акция исходит от домовладельца. Но при чем тут замок? Стук в дверь прекратился.
— Скорее, на пол! — шепнул Ишвар, боясь, что незваный гость заглянет в окно.
Что-то бросили в прорезь для почты. За дверью воцарилось молчание. На полу лежал большой конверт, адресованный миссис Рустам Далал. Ишвар повернул защелку. Дверь подалась вперед на полдюйма и ударилась обо что-то снаружи. Замок действительно существовал.
— Она нас заперла! — вскипел Омпракаш. — Что эта женщина о себе думает?
— Должна быть причина. Не кипятись!
— Давай вскроем письмо.
Ишвар вырвал письмо из рук племянника и отложил в сторону. Мужчины попытались снова устроиться с комфортом на диване и закурить биди, но настроение уже было испорчено. В провисшем диване вдруг обнаружились твердые комки. К одежде цеплялись ниточки, напоминая о работе, ждущей в соседней комнате. А часы неумолимо предупреждали: хозяйка вот-вот придет. Совсем скоро их вольной жизни придет конец.

Портные выдвинули табуреты, заправили новые катушки и стали шить. Небо заволокло тучами, приближался дождь. Мрак с улицы проник и в заднюю комнату. Омпракаш намекнул, что лампочка в сорок ватт маловата.
— Если я превышу ежемесячную квоту, у меня отключат счетчик, — объяснила Дина. — И мы окажемся в полной темноте.
Ишвар предложил перенести швейные машины в гостиную — там светлее.
— Тоже нельзя. Машины увидят с улицы, и домовладелец взбунтуется. Устраивать производство на дому противозаконно — даже если работают всего двое. Он и так цепляется ко мне при всяком удобном случае.
Портные, сами изрядно пострадавшие от домовладельцев, могли это понять. Все утро мужчины работали без перерыва, предвкушая время обеда. Они с утра ничего не ели, и в животах у них бурчало.
— Сегодня возьму двойной чай, — сказал Омпракаш. — И буду макать туда сдобную булочку.
— Не отвлекайся! Следи за машиной! — посоветовал племяннику Ишвар. — А то вместо двойного чая, у тебя будут двойные пальцы. — Мужчины то и дело поглядывали на часы. Когда наступил час освобождения, их ноги тут же оставили педали и нащупали сандалии.

— А как называется фирма, куда вы отвозите платья?
От радости, что закончилось угрюмое молчание портного, Дина чуть не выпалила название фирмы, но вовремя придержала язык, притворившись, что не расслышала вопроса. Омпракаш повторил его.
— К чему мне название, — сказала она. — Меня интересует только работа.
— И правильно, — согласился Ишвар. — Нас тоже только работа интересует.
Племянник бросил на него сердитый взгляд. Через некоторое время он продолжил расспросы. Она что, работает на одну фирму или на несколько? Платят ей комиссионные, или она на твердой ставке?
Ишвар смутился.
— Меньше разговоров, Омпракаш, и больше работы.
С тех пор Дина следила за молчаливым племянником. Она поняла, куда он клонит, и теперь тщательно проверяла, чтобы на тканях из «Оревуар экспортс» не было никаких «говорящих» лейблов и этикеток. Счета она держала под замком в шкафу. В отношении портных ее оптимизм дал трещину. Она понимала, что дорога становится ухабистой.

В назначенный день Рустам явился к ним в дом с коробкой засахаренных фруктов для Нусвана и Руби и вручил ее Ксерксу, которому к этому времени было почти три года. Дине он подарил новый зонтик. Она поняла смысл подношения и улыбнулась. Когда на них не смотрели, Рустам подмигнул ей.
— Какой красивый! — восхитилась Дина, раскрывая зонтик. — Будто очаровательная пагода! — Ткань была цвета морской волны, а ручка из нержавеющей стали, с заостренным концом.
— Опасное оружие, — пошутил Нусван. — Будь осторожна.
Они пили чай с сырными сандвичами и сливочным печеньем, приготовленным Руби и Диной. Встреча прошла гладко. Но вечером, после ухода гостя Нусван сказал, что не понимает — мозги в голове у сестры или опилки. — Выбрала не пойми кого — как говорится, ни рожи, ни кожи, ни денег, ни перспектив. Женихи обычно дарят невесте кольцо с бриллиантом. Или золотые часы, или, на худой конец, брошь. А твой что принес? Жалкий зонтик! А ведь я потратил кучу времени и сил, знакомя тебя с адвокатами, аудиторами, крупными полицейскими чинами, инженерами-строителями. Все они из лучших семей. Что скажут люди, когда узнают, что моя сестра выходит замуж за ничем не примечательного идиота-фармацевта? Не жди от меня бурного ликования, и на свадьбу я не приду. Для меня это будет день глубокого траура. Как печально, сокрушался он, что сестра в пику ему разрушает собственную жизнь.
— Попомни мои слова, твоя злоба рикошетом ударит по тебе. Я не в силах ничего сделать: тебе уже двадцать один год, ты больше не маленькая девочка, которую я опекал. И если ты сознательно коверкаешь свою жизнь, все, что я могу — с грустью на это взирать.

— Что случилось? — спросил Рустам.
— Вывернуло зонтик. А я не смогла быстро с ним справиться.
Он предложил ей воспользоваться своим большим платком. Наблюдатели вокруг замерли, следя с интересом: примет она предложение или нет?
— Нет, спасибо, — отказалась она, проводя рукой по мокрым волосам. — Они скоро высохнут. — Меломаны затаили дыхание.
— Не беспокойтесь — платок чистый, — улыбнулся он. — Вернитесь и как следует высушитесь. А я тем временем закажу нам горячий кофе. — Дина все еще колебалась, и он пригрозил, что снимет рубашку и прямо здесь станет сушить ей волосы. Тогда она со смехом взяла у него платок и вернулась в дамскую комнату. Собравшиеся облегченно вздохнули.

После концерта Рустам проводил Дину до автобусной остановки, ведя рядом велосипед. Остальные слушатели провожали их глазами. Чтобы прервать молчание, Дина спросила:
— Вам не страшно ездить на велосипеде при таком движении?
Рустам покачал головой.
— Я много лет так езжу. Это уже стало моей второй натурой.
Он дождался, пока она войдет в салон, а потом долго ехал за красным двухэтажным автобусом, пока их пути не разошлись. Дина следила в темноте за фигуркой, которая то пропадала, то вдруг возникала в свете фонаря снова, а потом превратилась в точку, которую только ее воображение могло считать Рустамом.
Через несколько недель постоянные посетители концертов уже воспринимали молодых людей как пару. За каждым их движением следили с сочувствием и любопытством. Такое внимание забавляло Рустама и Дину, но они предпочитали относиться к нему примерно так же, как к фиглярству мистера Тоддивалла.

Прошло три года со смерти отца, и Нусван женился. А спустя еще несколько недель мать полностью замкнулась в себе. Если раньше она послушно следовала инструкциям — поднимайся, пей чай, мой руки, глотай лекарство, то теперь между ней и окружением выросла стена непонимания. Дине стало трудно справляться со своими обязанностями по уходу за матерью. Когда запах из комнаты миссис Шроф уже нельзя было игнорировать, Нусван робко заговорил об этой проблеме с женой. Он не осмеливался открыто просить ее о помощи, но надеялся, что она сама захочет помочь.
— Руби, дорогая, маме все хуже. Она нуждается в постоянной заботе.
— Помести ее в дом престарелых, — посоветовала Руби. — Там ей будет лучше.
Нусван согласно кивнул, но остановился на более дешевом и более гуманном варианте — не спихнул мать в богадельню, как, без сомнения, поступили бы жестокие люди, а нанял на полный день сиделку. Но та надолго не задержалась: миссис Шроф не прожила и года, и тогда все поняли, что жена доктора ничем не отличается от прочих смертных и не застрахована от обычной участи всех людей. Она умерла в тот же день по шахиншахскому [Зороастрийский календарь, по этому календарю новый год начинается в весеннее равноденствие 21 марта.] календарю, что и муж.

Но миссис Шроф рассеянно прибавила, выписывая очередной чек: «А ведь ты могла остановить его, если бы захотела. Тебя бы он послушал». После этих слов Дина разрыдалась в голос. Теперь она не только горевала по отцу, но испытывала жгучую ярость, почти ненависть к матери. Потребовалось несколько месяцев, чтобы она осознала: в словах матери не было ни злобы, ни обвинения — простая констатация печального факта. Спустя шесть месяцев после смерти доктора, опора, какой стала для близких миссис Шроф, стала понемногу крошиться. Замкнувшись в себе, она теряла интерес и к домашнему хозяйству, и к себе самой. На двадцатитрехлетнем Нусване, уже строящем планы будущей жизни, это почти не отразилось. Однако Дина, которой было только двенадцать, остро нуждалась в родительской опеке. Она отчаянно скучала по отцу. А отчуждение матери только ухудшило ее состояние.

Склонив голову набок, она внимательно разглядывала юношу.
— Прошло больше двадцати лет, но я вижу в твоем лице материнские черты. Ведь мы с Абан учились в одной школе.
— Мне это известно. — От ее пристального взгляда Манеку было не по себе. — Мама писала об этом в письме. Она хотела бы, чтоб я поселился у вас со следующего месяца. Чек за аренду жилья она вышлет.
— Да, да, разумеется, — сказала Дина Далал, отмахиваясь от этих деталей и уносясь мыслями в прошлое. — В школе мы были маленькими разбойницами. С нами дружила еще Зенобия. Нашу троицу учителя звали «Бедой» с большой буквы «Б». — При этом воспоминании по лицу женщины пробежала грустная улыбка. — А теперь позволь я покажу тебе мой дом и твою комнату.
— Вы здесь живете?
— А где же еще?
Познакомив Манека с планировкой маленькой запущенной квартиры, она спросила, что он изучает в колледже.
— Рефрижерацию и кондиционирование.
— Тогда надеюсь, тебе удастся что-нибудь сделать, чтобы в квартире было не так жарко.
Манек слабо улыбнулся. Убогость обстановки поразила его. «Не намного лучше, чем в студенческом общежитии, — подумал он. — И все же — скорей бы переехать! После того, что там произошло, все сойдет». При воспоминании о случившемся его бросило в дрожь, и он поспешил переключить внимание на другое.

Веранда, задуманная как открытая галерея, была позже перестроена и стала отдельной комнатой еще в то время, когда покойный муж Дины Далал был ребенком. Родители решили сделать ее детской, чтобы как-то увеличить площадь маленькой квартирки. Открытые места заложили кирпичом, оставив просвет для зарешеченного окна.
— Но я приглашала только двух портных, — сказала Дина Далал.
— Простите, я не портной. Мое имя — Манек Кохлах. — И Манек выступил из-за спин Ишвара и Омпракаша.
— Ах, так ты Манек! Добро пожаловать! Извини, что не признала. Я уже сто лет не видела твою маму, а тебя — и вовсе никогда.
Она пригласила Манека в гостиную, оставив портных на террасе.
— Подожди меня здесь, пока я разберусь с теми двумя.
— Конечно.
Манек осмотрелся. Мебель в комнате старая: разбитый диван, два стула с потертыми сиденьями, весь в царапинах и щербинках чайный столик, обеденный стол, покрытый выцветшей и потрескавшейся скатертью из искусственной кожи. «Хозяйка вряд ли живет здесь сама, — решил Манек, — наверное, просто сдает квартиру». Краска на стенах облезла. Некоторые места, где отвалилась штукатурка, напомнили Манеку, как он, рассматривая облака, любил угадывать в их очертаниях животных и пейзажи. Здесь ему тоже привиделись картинки. Вот собака подняла лапу. Резко пикирует ястреб. Мужчина с палкой карабкается в гору.
На веранде Дина Далал пригладила рукой свои черные, еще не тронутые сединой волосы и подошла к портным. Хотя ей исполнилось сорок два года, на лбу не было ни единой морщинки. Уже шестнадцать лет она сама обеспечивала себя, но это не ожесточило женщину и не испортило красивого лица, которое прежде заставляло друзей брата соперничать за ее внимание.

Манек выпил половину стакана и сказал: «Я напился. Хотите теперь вы?»
Портные отрицательно замотали головами.
— Смотрите. Пропадет зря.
— Раз так, тогда давай, — согласился Омпракаш и взял стакан. Сделав большой глоток, он передал шербет дяде.
Ишвар осушил стакан и вернул его продавцу.
— Как вкусно! — сказал он, радостно улыбаясь. — Очень любезно с вашей стороны угостить нас. Нам очень понравилось, спасибо. — Неодобрительный взгляд племянника заставил его замолчать.
«Столько благодарности за глоток шербета, — подумал Манек, — как изголодались эти бедняги по обычной доброте!»

Ишвар похлопал племянника по плечу.
— Не впадай раньше времени в панику. Пойдем искать это место.
Манек не понимал сути разговора. Только когда они вышли из вокзала, Ишвар объяснил ему, в чем дело.
— Видишь ли, мы с Омом портные. А у Дины Далал есть работа как раз для двух портных. Вот мы и хотим предложить свои услуги.
— И вы решили, что я перейду вам дорогу, — улыбнулся Манек. — Не беспокойтесь. Я просто студент. Дина Далал училась в одной школе с моей мамой. И она разрешила несколько месяцев пожить у нее.
Они спросили дорогу у торговца пана [Пан — жевательная смесь, в которую входят орехи и листья бетелевой пальмы.] и пошли по указанной им улице. У Омпракаша все еще оставались подозрения.

— Зачем самоубийцы выбирают смерть на рельсах? — проворчал кто-то. — Никто не думает о людях вроде нас. Убийства, самоубийства, теракты наксалитов [Наксалиты — участники вооруженных революционных группировок, поддерживающих маоизм. В Индии приравнены к террористам.], смерти в полицейских участках — все приводит к задержке поездов. Почему бы не выбрать яд, нож или прыгнуть с высоты?
Наконец долгожданный грохот пробежал по вагонам — поезд разминал длинную стальную спину. Облегчение проступило на лицах пассажиров. Когда поезд дошел до развилки, все вытянули шеи, пытаясь увидеть, что задержало состав. Трое полицейских стояли рядом с небрежно покрытым телом, дожидаясь его отправки в морг. Некоторые пассажиры коснулись рукой лба или, сложив ладони, прошептали: «О, Рама, Рама».
Манек Кохлах вышел из поезда следом за дядей и племянником, и они вместе покинули перрон. «Извините, — сказал он, извлекая из кармана письмо. — Я первый раз в этом городе, не скажете ли вы, как мне добраться вот сюда?»
— Ты не тех людей спрашиваешь, — сказал Ишвар, не взглянув на письмо. — Мы тоже здесь впервые.
Но Омпракаш, приглядевшись, воскликнул:
— Взгляни, та же фамилия!
Ишвар вытащил из кармана клочок бумаги и сравнил адреса. Племянник оказался прав: и тут и там было написано одно и то же: Дина Далал, и ниже — адрес.
Омпракаш с неожиданной неприязнью оглядел Манека.
— Зачем тебе Дина Далал? Ты что, портной?
— Портной? Вовсе нет. Она подруга моей матери.