существуют человеческие поступки, внешне совершенно бессмысленные, которые, однако, человеку необходимы потому, что хоть каким-то образом его определяют

боль, страдание одинаково ужасны в теле червя и в теле великана, боль «едина», как едино пространство, и на части не делится, везде, где она проявляется, она однозначна, абсолютна, беспощадна

я хочу, чтобы Бог существовал. Я хочу – и это важнее, чем если бы я был лишь уверен в его существовании.

осуществление всегда бывает туманным, недостаточно определенным, лишенным величия и чистоты замысла.

...в конце концов, человек что-то значит всегда лишь в той степени, в какой сам себе придает значение.

...идиотизм выплыл передо мной, как на блюде

<... >у его бледности появился адресат<...>

Так резко, так неотвратимо был он интеллектуален!

Но какая же она с ним хищная! Какой аппетит! Какое страшное вожделение! Как похотливо она к нему подбирается, ну как мужчина к девушке!.. она с неистовым сладострастием подбиралась к его душе – она жаждала овладеть его совестью; его честь, чувство собственного достоинства и ответственности и все связанные с этим страдания стали объектом ее вожделения, ее прельщало все взрослое в нем настолько, что, казалось, его лысина соблазняет ее сильнее, чем его усики!

его телесность также разрасталась под действием ее духовности

Что это такое — его мир, где умирают так же легко, как убивают?

Однако, что она могла полюбить во мне? Мое чувство, мою любовь к ней? Нет, не только, она и меня самого тоже любит — но почему? Что она во мне любит? Вы ведь видите, какой я.

...был осужден на вечный террор против всего сущего в своей холодности, которую ничто не могло отогреть.

...бездумность, которая детскими глазами наблюдает забавные конвульсии умирания, не ощущая боли.

Зачеловечело.

...он сразу же захлопнул в себе все окна и двери.

Я ревновал ко всему, что он мог увидеть.

...мебель в пустоте утверждалась в своих правах.

...подавал самого себя будто в перчатках.

...тишина их тел была абсолютной.