Былое и выдумки

В своей долгой жизни я ничтожно мало работала "на работе". Так, чтоб ходить по часам и получать зарплату. Получать зарплату - обольстительное слово! - хотелось всегда. Ходить на работу по часам и иметь над собой начальство не хотелось никогда. Перманентно нейтрализируя друг друга, эти две тенденции привели к тому, что львиную долю своего прожиточного минимума я зарабатывала не "на работе", а собственными, ник чему не привязанными, никак не организованными трудами. Мало кто понимает, как мне это удалось, а я и сама не знаю.

Вещей было слишком много. Западный мир был переполнен вещами. Некоторая часть людей была занята выделкой этих вещей, а остальные жили и работали для того, чтобы покупать.
Я ощущала на себе некое непонятное давление. Словно бы я была обязана все это покупать. По крайней мере, то, на что хватит денег и кредита. Вещи обступали меня, давили и требовали.
Вскоре я познакомилась с понятием "shopping". Оказалось, это понятие гораздо шире и значительнее, главным образом для женщин. Шопинг - это чистое, не омраченное практическими соображениями покупательство. Отдых от работы, утешение в горести, развлечение от скуки, повод для общения с подругами. Прогулка в парке, где вместо кустов и деревьев - витрины, прилавки и примерочные кабины. Впремяпрепровождение, вроде цирка или театра. Хобби, наконец... Купить не потому что нужно, а чтобы купить.

Любит ли человек свою кожу? Он не может без нее, она у него одна.В ней он родился, в ней живет всю свою жизнь, в ней и умирает. Он за ней будет ухаживать, смазывать кремом от морщин, мыть ее, защищать и греть ее одеждой - но любить?
Вот так же у меня с русским языком. Как-то не получается у меня сказать, что я его люблю, - любить можно нечто отдельное от себя. Просто я без него не могу. Он у меня один, единственное мое истинное достояние. Все остальное, чем я "владею", останется здесь, когда я уйду, и только он уйдет вместе со мной. Никто и никогда не будет говорить на нем так, как говорю я.
То, что у меня есть и другие языки, не меняет дела. И служат мне они совсем неплохо, и некоторые я люблю, а другие меньше, а еще другие и вовсе терпеть не могу, хотя они ни в чем не виноваты. И только про русский, единственный мой настоящий язык, я не могу сказать ни "люблю", ни "не люблю".

Я, разумеется, читала в зарубежных книжках и даже иногда видела в кино, как заграничные люди путешествуют по разным странам, кто по делам, а кто просто так, для развлечения. Это было понятно и нормально - для них. И точно так же было понятно и нормально, что ни я и никто из окружающих меня людей не может и никогда не сможет сесть и поехать, например, в тот же Париж. Это не относилось к разряду недостатков. Это был такой же непреложный факт жизни, как скажем, невозможность для человека летать по воздуху. Это ведь само собой разумеется - да чего там, смешно даже, как можно усматривать тут недостаток и критиковать, если так устроен человек, если так устроена жизнь. Мечтать об этом можно, и во сне видеть можно, но отрастить крылья и полететь - нельзя.

Я довольно рано догадалась, что общее устройство нашей жизни мне не слишком нравится. Но, как и все окружавшие меня люди, я была порождением этого устройства, жила в его тесном объятии и думала и чувствовала полностью в его категориях. Для меня, как и для всех, было нормально, что жирнорылого партчиновника надо бояться. И подчиняться, когда он велит встать. И отвечать на его абсурдные вопросы. Что у него есть право ругать и наказывать. Все это противно, но нормально. А тут до меня впервые отчетливо дошло: нет у него никакого такого права. То есть сделать со мной он может много чего, но только потому, что власть в его руках, а права - нет, права он не имеет. С какой стати?!

Тут, кстати, я хочу выразить глубокое недоумение по поводу того факта, что миллионы российских граждан, обучавшиеся в школе, тем не менее любят своего Пушкина. Моя школа сделала все, что только могла, чтобы мы возненавидели великого мулата, да и других русских классиков. Всех их, словно вредных насекомых, неутомимо посыпали дустом «идейного смысла», «связи с народом», «прогрессивности», а так же всяческих «черт» . Бедные классики бледнели, скукоживались и замирали лапками кверху, как заморенные клопы.

Взрослые - люди, уже тронутые жизнью, и жестокость их, не считая прирожденных садистов, чаще всего не органична, а вызывается всевозможными пробочными причинами - бедностью, изнеможением, неудачами, обидой на жизнь. Жестокость же детей, невинных ангелов, не зависит от побочных факторов. Ребёнок, мне кажется, рождается с этой чистой, беспримесной жестокостью, не замутнённой никакими моральными принципами, беззлобной и беспричинной. И лишь со временем, под влиянием воспитания и собственного воображения, научается подавлять не в себе, а очень часто и полностью изгонять из своего обихода.