Лети, майский жук!

“Стыдно красть сигареты. Стыдно курить украденные сигареты. Но еще позорнее иметь сигареты, когда у других их нет!”

У старшины не было лица. У него были волосы, глаза, рот, нос, щетина на подбородке, уши. Но лица не было. Все расползалось, не собиралось в одно целое…

– Господин Вавра, евреи не вернутся. Их Гитлер упрятал в концлагеря. И всех погубил. Всех!
– Дитя! Дитя! Замолчи! – Прошу прошептал Вавра. – Не говори так! Дети не должны этого знать!
– Но я знаю! – настаивала я. – Потому что мой дядя – начальник СС, служит в ставке фюрера. Когда он был у нас, то ссорился с мамой из-за евреев и сказал, что всех евреев загоняют в газовые камеры.

“— Все говорят «задница» и «говно»! — гаркнула я.
— Я не говорю! — похвалилась сестра.
— Ты, конечно, нет! Ты сама задница!”

Потом я обошла весь дом. Нашла дырявые носки, бумажку с незнакомыми мне буквами, пеньковую веревку с пуговкой, старый розовый бюстгальтер… Бюстгальтер без Людмилы, письмо без адъютанта, носки без Ивана…
Везде валялись какие-то вещи. В саду — кожаный ремень и солдатский котелок, у забора — нижняя рубашка, на улице — бутылка, у ворот Архангела — жестяная бочка.
Вещи без людей — какой ужас!

“Я рассказала ему, какой она бывает злой и что творит. Но Кон все равно считал ее «хорошей женщиной». Я порывалась рассказать ему про дедушку, а он все хотел про бабушку. Ему понравилось картофельное меню бабушки, и даже то, что бедный дед никогда не получал теплой воды для ножных ванн, его не смущало.
— Хорошие женщины всегда такие! — утверждал он.”

“Я думала, что знаю весь Ленинград. Но я ошибалась. Позже я это поняла. Я знала Ленинград Кона, а это всего лишь крохотный уголок огромного города.”

“Дед вообще многого боялся. Боялся, когда надо было идти в финансовое управление, боялся взглядов полицейских, боялся, когда по радио искал английскую станцию и никогда ее не находил. Но пуще всего он боялся бабушки. Я всегда думала, что дед потому на ней и женился, что сильно перепугался. Она зверски на него поглядела и сказала: «Лепольд! Женись на мне!»
А дедушка со страху ответил: «Да-да, Юли, да-да!»”

- Наше счастье, что у русских солдат отпуска бывают нечасто, и они получают мало писем из дома. Если бы они знали, что у них там, дома...

• Что бы тогда было?
• Радуйся, дочь, тому, что есть.

“Он был длинный и тощий, с седыми усами и фиалковыми глазами, с волосами на ушах”

“— Хильдегард, ты спишь?
— Я боюсь!
— Русских?
— Нет! Мышей!”

“От страха можно сделаться героем.”

“А мне говорил Шурли Бергер. Ему рассказывал дядя, что русские режут женщин на части, кладут в бочки и засаливают.”

“По дороге мы не встретили ни единого человека. За забором люди мелькали редко. Ставни у многих вилл были забиты.
— Все на Западе, — проговорила мама, — боятся русских.
— Русские отрезают груди женщинам, убивают детей, разворовывают дома и все сжигают, — сказала сестра.”

“Госпожа Зула, мывшая у Бреннерши окна, рассказывала, что та запаслась ядом. Мол, когда придут русские, госпожа Бреннер отравится и отравит господина Бреннера, Хеди Бреннер и собачку Бреннер. Собачку Бреннер мне было жалко.”

“Я и моя сестра с радостью обменяли бы пианино на полсвиньи, даже на три яйца.”

“Самолеты выпустили из своего брюха так много бомб, одну за другой, что они выглядели темно-серым сверкающим жемчужным ожерельем.”

“Я посмотрела на небо незабудкового цвета..."

“Бабушку трясло от ярости из-за гнилой картошки. Бабушку часто трясло от ярости. Наша бабушка была яростной женщиной.”