Шатуны

Вообще свои жертвы Соннов делил на обычных, "раздражающих", которых он
убивал только из общих свойств своей души, и на "благословенных", которых он
к тому же еще любил, испытывая к ним, пока они были живы, сквозь свою
угрюмую и нездешнюю душу какое-то томное влечение.
Но уже убитых, ушедших "в пустое место" - обычных или благословенных -
Соннов любил всех, уже другой, ровной, сладостной, почти религиозной
любовью. Как только человек исчезал, убитый им, то из предмета раздражения и
загадок он постепенно превращался для Федора в тихое, святое, хоть и
непонятное существо.
Федор надеялся на его заступничество на том свете.
По всей Рассеи были разбросаны Федоровы "святые места", где на месте
убийства Федор воздвигал как бы невидимые храмы, часто молясь там за самого
себя. Да и в отсутствии, в дороге ли, в уединении Федор не раз с умилением
обращался к убиенным, просил их о помощи, земной или небесной.

- Вы меня любите!? Ах, как мне надо, чтоб меня любили!! У Анны он вызывал приток скрытой злобы. Ей казалось, что в момент смерти лицо его сделается совсем добреньким и благодушным. "Как ребенок, которому страшно пред жизнью, пред темнотой, - раздражалась она про себя, - и который думает, что если он будет хороший, послушный, то несчастье обойдет его, и все будут его гладить по головке, и весь мир тогда сделается милым и ручным. И все собаки перестанут лаять, оттого что Вова такой добрый мальчик. И сама смерть прослезится". Ей было обидно за мир, за тот темный, жестокий и таинственный мир, который она знала и любила.

Сначала вскользь — для издевки — коснулись некоторых странных, даже комичных моментов послесмертной трансмиграции. Потом — насмеявшись и разгорячившись, упомянув о секте спасения Дьявола — вдруг перешли к учению Sophia Perenial. Холод и трансцендентное спокойствие сразу овладели всеми. А затем — о воплощении Логоса, о Веданте, о суффиях, об индуизме, обо всем, где рассыпаны бессмертные зерна эзотеризма. И о зияющей пропасти Абсолюта, о Его святой Тьме, по ту сторону любого бытия.

И наконец — после какой-то неожиданной истерики — о том, о чем говорить нельзя...

— Этого не надо, не надо касаться; мы погибнем! — в ужасе закричал Ремин.

Все сгорало в каком-то напряжении. Дальше идти было невозможно. Разговор приостановился.

— Вот он: русский эзотеризм за водочкой! — проговорил кто-то под конец.

– А если не хватает терпения!.. – закричал он каким-то нечеловечьи визгливым голосом. – Если не хватает терпения!.. Я, например, уже больше не могу… ожидать смерти и того, что там, за занавесом! У меня болят нервы… Надо порвать, порвать – наглядно, чтоб всем было доступно, а не только единицам – этот занавес, чтобы воспринимаемый тогда потусторонний мир стал повседневностью, частью нас самих! – закричал он, весь трясясь.
– Чтоб рухнула преграда… Чтобы все слилось… И тогда и тогда,
– он внутренне как бы усладился, – все изменится… человечество освободится от всех своих земных кошмаров; голод, война, страх перед смертью потеряют свой смысл; рухнет тюрьма государства, ибо она бессильна перед духовным миром… все перевернется…