Во весь логос. Религия Маяковского

Маяковский-мифотворец — и об этом надо сказать сразу — специфичен крайне заостренной, утрированной, космически-гиперболизированной подачей самых расхожих тем и мотивов своей эпохи (и дореволюционной, и советской), также тянувшейся к актуализации все той же седой архаики. Его «средневековье» было изначально экзальтированным и одновременно упрощенным выражением ведущих тенден­ций Серебряного века, как бы спародированных позднее большевистским магизмом 20-х годов. И в то же время его приверженность XVIII столетию, выявленная Тыняновым, отмечена глубочайшей соприродностью Маяковского духу древних культур, донесенному до его творческого созна­ния посредством одических жанров.

Статья Якобсона, педалирующая в этой диалектике «необычайное единство символики» Маяковского, отчас­ти полемизирует с позицией Троцкого-критика, заостряв­шего, напротив, постоянную фрагментарность его твор­чества:
«У Маяковского каждая фраза <...> хочет быть максиму­мом, пределом, вершиной <...> целое ускользает от него <...> Части не хотят подчиняться целому. Каждая хочет быть со­бою. Каждая развертывает собственную динамику, не счита­ясь с волей целого. Оттого нет целого и нет динамики».
Между тем эта автономность частей — такая же при­надлежность средневекового мифопоэтического мышления, как и их символическое единство и взаимосоотнесенность, акцентируемые у Маяковского Якобсоном. Троцкий, не­сомненно, ощутил — хотя и не решился манифестиро­вать — именно средневековый дух его гротескного пафо­са, ибо приведенный мною фрагмент представляет собою явную, почти цитатную реплику на незадолго до того вы­шедшую книгу П. Бицилли о средневековой культуре (1919), где сказано, что младенческий дух архаики не спо­собен охватить единство, «ибо едва только он начинает фиксировать часть, как она уже закрывает от взоров все остальное, заполняет собой целиком поле зрения»', «Мир есть целое лишь постольку, поскольку он весь, целиком зави­сит от Бога <...> Это ключ свода; как только он выпада­ет, все рассыпается, и мира — как целого — не существу­ет; каждая вещь довлеет самой себе».