Тьма в конце туннеля

Самая большая вина русского народа в том, что он всегда безвинен в
собственных глазах. Мы ни в чем не раскаиваемся, нам гуманитарную помощь
подавай. Помочь нам нельзя, мы сжуем любую помощь: зерном, продуктами,
одеждой, деньгами, техникой, машинами, технологией, советами. И опять
разверзнем пасть: давай еще!..
Может, пора перестать валять дурака, что русский народ был и остался
игралищем лежащих вне его сил, мол, инородцы, пришельцы делали русскую
историю, а первожитель скорбных пространств или прикрывал голову от
колотушек, или, доведенный до пределов отчаяния, восставал на супостатов?
Удобная, хитрая, подлая ложь. Все в России делалось русскими руками, с
русского согласия, сами и хлеб сеяли, сами и веревки намыливали. Ни Ленин,
ни Сталин не были бы нашим роком, если б мы этого не хотели.

Что с тобою творится, мой народ! Ты так и не захотел взять свободу,
взять толкающиеся тебе в руки права, так и не захотел глянуть в ждущие глаза
мира, угрюмо пряча воспаленный взор. Ты цепляешься за свое рабство и не
хочешь правды о себе, ты чужд раскаяния и не ждешь раскаяния от той нежити,
которая корежила, унижала, топтала тебя семьдесят лет. Да что там, в массе
своей -- исключения не в счет -- ты мечтаешь опять подползти под грязное,
кишащее насекомыми, но такое надежное, избавляющее от всех забот, выбора и
решений брюхо.
Во что ты превратился, мой народ! Ни о чем не думающий, ничего не
читающий, не причастный ни культуре, ни экологической заботе мира, его
поискам и усилиям, нашедший второго великого утешителя -- после водки -- в
деревянном ящике, откуда бесконечным ленточным глистом ползет одуряющая
пошлость мировой провинции, заменяющая тебе собственную любовь, собственное
переживание жизни, но не делающая тебя ни добрее, ни радостней...

Народ, считавшийся интернационалистом, обернулся черносотенцем-охотнорядцем. Провозгласив демократию, он всем существом своим потянулся к фашизму. Получив свободу, он спит и видит задушить ее хилые ростки: независимую прессу и другие средства информации, шумную музыку молодежи, отказ от тошнотворных сексуальных табу. Телевидение завалено требованиями: прекратить, запретить, не пускать, посадить, расстрелять — рок-певцов, художников-концептуалистов, композиторов авангарда, поэтов-заумщиков, всех, кто не соответствует нормам старого, доброго соцреализма.

Тогда я понял, что такое женственность — это присутствие женского начала, женской тайны в каждом слове, ин­ тонации, жесте, улыбке, вскиде головы, взгляде. Немно­ гие женщины награждены этим свойством. Большинство слишком серьезно принимают тяготы повседневности, будь то воспитание ребенка, отношения с мужем, забота о душевном самочувствии родителей, материальные тя­ готы, мнение окружающих, даже уборка квартиры, поход в магазин или на рынок, готовка пищи. Это очень хоро­ шие, положительные женщины, что растворяются в днев­ ном существовании в ущерб себе, своей внешности, без­ заботному блеску глаз, сохранности тела, они совершен­ но забывают, что главная жизнь творится ночью. Когда же они чуть стареют, то превращаются в тех бедняжек, о которых Жан Жироду сказал: "раздеваясь, эти женщины надевают свой самый безобразный наряд — наготу".

Русский народ никому ничего не должен. Напротив, это ему все должны за
то зло, которое он мог причинить миру -- и сейчас еще может, -- но не
причинил. А если и причинил -- Чернобыль, то не по злу, а по простоте своей
технической. Кто защитил Европу от Чингисхана и Батыги ценой двухсотлетнего
ига, кто спас ее от Тамерлана, вовремя перенеся в Москву из Владимира
чудотворную икону Божьей матери, кто Наполеона окоротил, кто своим мясом
забил стволы гитлеровских орудий? Забыли? А надо бы помнить и дать отдохнуть
русскому народу от всех переживаний, обеспечивая его колбасой, тушенкой,
крупами, картошкой, хлебом, капустой, кефиром, минтаем, детским питанием,
табаком, водкой, закуской, кедами, джинсами, спортинвентарем, лекарствами,
ватой. И баснословно дешевыми подержанными автомобилями. И жвачкой.
Но никто нас не любит, кроме евреев, которые, даже оказавшись в
безопасности, на земле своих предков, продолжают изнывать от неразделенной
любви к России. Эта преданная, до стона и до бормотания, не то бабья, не то
рабья любовь была единственным, что меня раздражало в Израиле.

Возникнув как государство и народ на берегу Днепра, под ласковым
солнцем Киева, Древняя Русь удивительно быстро взамен самопознания и
самоуглубления, плодотворной разработки собственных духовных и физических
ресурсов стала зариться на окружающие земли, обуянная страстью к расширению.
И стала московской Русью, еще более загребистой. Ведь расширяться,
захватывая то, что тебе не принадлежит, куда веселее, вольготнее и слаще,
нежели достигать преуспеяния на ограниченном материале собственных
возможностей.
Уйдя от места своего рождения и пересидев татарское нашествие, Русь с
освеженной силой ринулась во все стороны света, но мощнее всего на восток,
покоряя, истребляя, развращая другие народы, дорвалась до океана и сменила
направление главного удара: бросок на юг, в "рынь-пески" и Кавказские горы.
Менее удачным было продвижение на запад, но и тут достигнуты немалые успехи:
Россия присоединила Финляндию, Прибалтику, вторглась в сердце Польши.
За всеми этими делами почти забыли о первородине, но потом вспомнили,
пристегнули к стремени и нарекли Малороссией, или Украиной, то бишь малой
окраиной великой Руси. И стали великороссами, сами так себя назвав. Заодно
обзавелись предками - славянами, исконными обитателями тех земель, где
зачалась Русь.

Может показаться странной и недостойной эта барахольная возня перед разлукой, скорее всего навечной, ничтожное копание в шмотье посреди такой войны. Неужели не было о чем поговорить, неужели не было друг для друга серьезных и высоких слов? Все было, да не выговаривалось вслух. Нас растили на жестком ветру и приучили не размазывать по столу масляную кашу слов. А говорить можно и простыми, грубыми предметами, которые "пригодятся". "Держи!.." — а за этим: "Меня не будет, а ты носи мою шапку и ботинки и обогревайся рефлектором, когда холодно". "Бери кофемолку, не ломайся!" — это значит: "А хорошая у нас была дружба!" "Давай, черт с тобой!" — а внутри: "Друг мой милый, друг золотой, неужели это правда, и ничего больше не
будет?.."