Призрак Оперы

Иногда бывает, что чрезмерная наивность становится просто ужасной и вызывает ненависть

Бедный, несчастный Эрик! Жалеть его? Или проклинать? Он хотел лишь одного: быть таким, как все! Но он был слишком безобразен! И ему приходилось скрывать своё дарование или употреблять его на трюкачество, тогда как с обычным лицом он мог бы стать одним из благороднейших представителей рода людского! Его сердце готово было вместить весь мир, а ему, в конечном счёте, приходилось довольствоваться каким-то подвалом. Нет, Призрак Оперы достоин жалости!

Славная хозяйка гостиницы ответила двусмысленно: мол, если она и страдает, то болезнь её не опасна, и полагая, что влюбленные поссорились, пожав плечами, удалилась, давая понять, что испытывает жалость к молодым людям, которые тратят на пустые раздоры считанное время, отпущенное им Господом Богом на земле. 

И наконец с полным знанием дела я могу сказать читателям: «Посетите однажды Оперу, попросите разрешения походить там спокойно, без глупого сопровождения, зайдите в ложу номер пять и постучите по огромной колонне, отделяющей эту ложу от авансцены; постучите своей тростью или кулаком и послушайте…на уровне вашей головы: колонна издает гулкий звук! И после этого не удивляйтесь, что в ней обитал голос Призрака; колонна эта полая, в ней хватит места для двух человек. 

Есть вещи, которыми нельзя похвалиться, но бывают и такие, сочувствие к которым слишком унизительно.

Он испытывал боль в груди, словно её раскрыли, чтобы забрать у него сердце. Ощущал там страшную пустоту, самую настоящую, заполнить которую могло только другое сердце! Таковы симптомы совершенно особого психологического состояния, которое, похоже, могут понять лишь те, кого любовь сразила наповал, нанесла неожиданный удар, именуемый в обыденной жизни "любовь с первого взгляда".

Он полюбил ангела, а презирал женщину!

Ко всему привыкают, если захотеть, надо только захотеть!

— Я велю арестовать вас, мадам Жири, как воровку!
— А ну повтори! — И мадам Жири с размаху влепила директору, господину Ришару, увесистую пощёчину, прежде чем другой директор, господин Моншармен, успел встать между ними.