Цитаты из книги Собачье сердце

"Жаль мне её, жаль! Но самого себя мне ещё больше жаль."

Документ – самая важная вещь на свете.

Панкрат, предварительно постучавшись, явился в кабинет и вручил Персикову великолепную атласную визитную карточку.

– Он тамотко, – робко прибавил Панкрат.

На карточке было напечатано изящным шрифтом:

Альфред Аркадьевич Бронский

Сотрудник московских журналов «Красный огонек», «Красный перец», «Красный журнал», «Красный прожектор» и газеты «Красная вечерняя газета»

Произошла суматоха и в ней отчетливее всего были слышны три фразы.

Филиппа Филипповича: «Валерианки. Это обморок».

Доктора Борменталя: «Швондера я собственноручно сброшу с лестницы, если он еще раз появится в квартире профессора Преображенского».

И Швондера: «Прошу занести эти слова в протокол».

"Успевает всюду тот, кто никуда не торопится."

— Как это вы успеваете, Филипп Филиппович? - с уважением спросил врач.

• Успевает всюду тот, кто никуда не торопится - назидательно объяснил хозяин.

(про колбасу) Это отрава для человеческого желудка. Взрослая девушка, а, как ребенок, тащит в рот всякую гадость.

Надвигались июньские сумерки, серость овладела институтом, потекла по коридарам.

- Я слишком известен в Москве, профессор. Что же теперь делать?

- Господа! - возмущенно кричал Филипп Филиппович, - Нельзя же так! Нужно сдерживать себя. Сколько ей лет?

- Четырнадцать, профессор... Вы понимаете, огласка погубит меня. На днях я должен получить заграничную командировку.

- Да ведь я же не юрист, голубчик... Ну, подождите два года и женитесь на ней.

- Женат я, профессор.

- Ах, господа, господа!

– Боже мой… боже мой, – повторил Персиков и, зеленея лицом, стал садиться на винтящийся табурет.

Панкрат совершенно одурел у двери, побледнел и онемел. Иванов вскочил, схватил лист и, подчеркивая острым ногтем строчку, закричал в уши профессору:

– Ну теперь они будут иметь веселую историю!..

Вот все у нас как на параде,— заговорил он,— салфетку туда, галстух — сюда, да «извините», да «пожалуйста», «мерси», а так, чтобы по-настоящему,— это нет. Мучаете себя, как при царском режиме.

Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы ступени развития оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду утверждать.

А вот по глазам — тут уж ни вблизи, ни издали не спутаешь! О, глаза — значительная вещь! Вроде барометра. Все видно — у кого великая сушь в душе, кто ни за что ни про что может ткнуть носком сапога в ребра, а кто сам всякого боится.

– Вы, гражданин Шариков, говорите в высшей степени несознательно. На воинский учёт необходимо взяться. – На учёт возьмусь, а воевать – шиш с маслом, – неприязненно ответил Шариков, поправляя бант.

Человек-то лучше становится на лоне природы.

– Объясните мне, пожалуйста, – заговорил Персиков, – вы пишите там, в этих ваших газетах? – Точно так, – почтительно ответил Альфред. – И вот мне непонятно, как вы можете писать, если вы не умеете даже говорить по-русски. Что это за «пара минуточек» и «за кур»? Вы, вероятно, хотела спросит «насчёт кур»?