Озеро туманов

— Ты обо мне слишком уж плохо думаешь. Не потому ли, что ты чудовище?
— Чудовища нежны и чувствительны. Ничто так не ранит их, как чужое душевное уродство.

Наверное, так чувствует себя человек, который полагал, что убил собаку, — ан нет, наутро пес все-таки ожил и оскалил зубы, так что возникла надобность добить несчастную тварь последним ударом.
И Мари, рассматривая мертвое тело мужа, изо всех сил добивала свою недобитую любовь…

А ведь известно, что великаны сложены иначе, чем обыкновенные люди: например, то, что у людей широко и толсто — ляжки и область груди, — у великанов очень толсто и чрезвычайно широко.

Это сущая правда, а правда, как и солнечный свет, скрывает ложь лучше всего.

В те времена — как, впрочем, и в любые другие, — рассказывать о себе означало по большей части рассказывать о тех, кого повидал и с кем дружил, либо враждовал.

Любопытство хуже жены, — сказал Ян. — Жену можно отравить, а любопытство — нет.

Ив, в полном вооружении, с копьем в руке, сидел в седле и думал о том, что куда проще быть миниатюрой рыцаря в толстой книге, нежели рыцарем из плоти, крови и железа.

Я тебе так скажу, сын мой: любой доминиканец — это сквозняк. Бегай любого доминиканца, а пуще того бегай францисканца, потому что все они мятежники и отвергают Богом установленный обычай носить обувь, и держись бенедиктинского устава, и спасешься.

...одних людей улыбка как будто делает глупыми, а других украшает. Должно быть, эту примету Господь даровал нам с той целью, чтобы мы могли сразу различать, кто не привык улыбаться вовсе, а для кого это — самое обыкновенное дело, ибо оно является потребностью сердца.

Люди поют только если у них есть слушатели, и ни один человек не станет танцевать в одиночку, если у него нет пары или если он не в хороводе. Лишь корриганы так сильно любят песни и пляски, что не выдерживают без этого и дня.

- А вдруг другого такого же нет? - спросила Аргантель.

• Глупости, - отрезал Алербах. - Если бы ты была настоящим капитаном, то знала бы твердо: одного человека всегда можно заменить другим. Без этого были бы невозможны ни браки, ни война.

Эсперанс все подливал ему красного вина лекарской рукой, а лекарская рука у него была тяжелее той, которая держала меч, потому что убить человека проще, чем исцелить его.

Тут Ян взглянул на него так пристально и странно, что торговец отшатнулся. Ему показалось, что у незнакомого юноши взгляд убийцы; на самом же деле это был взгляд живописца.

Англичане торгуют нашими графами и баронами, точно жалкими рабами, да только торговля нам в убыток. За раба платишь немного, и после он всю жизнь на тебя работает. А за сеньора приходится выкладывать большие деньги - и трудиться на него до конца дней своих. Где тут смысл?

Есть что-то глубоко неправильное в том, что война, благороднейшее занятие для мужчины и рыцаря, превращает людей в паразитов. Солдаты грабят крестьян перед сражением, а крестьяне обирают солдат после того, как все кончится.

Эрван вдруг начал замечать что стареет. Он понял это, когда сидел как-то раз с тестем, отцом покойной Сибильды, и увлеченно слушал рассказ барона о его болезнях. Барон живописал, где у него болит и где мозжит, а где ноет и где тянет, и сир де Керморван не только терпеливо внимал повествованию, но и сочувствовал собеседнику. Более того - ему было интересно!