Цитаты из книги Profesor Stoner

They were nervous and cautiously gay.

Her voice was thin and high, and it held a note of hopelessness that gave a special value to every word she said.

Years later it was to occur to him that in that hour and a half on that December evening of their first extended time together, she told him more about herself than she ever told him again. And when it was over, he felt that they were strangers in a way that he had not thought they would be, and he knew that he was in love.

You, too, are cut out for failure; not that you'd fight the world. You'd let it chew you up and spit you out, and you'd lie there wondering what was wrong. Because you'd always expect the world to be something it wasn't, something it had no wish to be. The weevil in the cotton, the worm in the beanstalk, the borer in the corn. You couldn't face them, and you couldn't fight them; because you're too weak, and you're too strong. And you have no place to go in the world.

On the one hand, you're capable of work, but you're just lazy enough so that you can't work as hard as the world would want you to. On the other hand, you're not quite so lazy that you can impress upon the world a sense of your importance.

Stoner became aware that his fingers were unclenching their hard grip on his desk-top. He turned his hands about under his gaze, marveling at their brownness, at the intricate way the nails fit into his blunt finger-ends; he thought he could feel the blood flowing invisibly through the tiny veins and arteries, throbbing delicately and precariously from his fingertips through his body.

"And literature is written to be entertaining?" Wooley suggests again, "Absolutely. My God, to read without joy is stupid."

(Introduction)

Итак, она росла, культивируя в себе весьма умеренные способности к изящным искусствам и не имея представления о необходимости жить изо дня в день.

И тогда какое-то время в конце дня они вели тихую и поверхностную беседу, как старые друзья или бывшие враги, чья вражда иссякла.

They were both very shy, and they knew each other slowly, tentatively; they came close and drew apart, they touched and withdrew, neither wishing to impose upon the other more than might be welcomed. Day by day the layers of reserve that protected them dropped away, so that at last they were like many who are extraordinarily shy, each open to the other, unprotected, perfectly and unselfconsciously at ease.

из Европы между тем начали приходить списки убитых и раненых американцев. Когда он раньше думал о смерти, он думал о ней либо как о событии внутри литературного сюжета, либо как о результате медленного, тихого износа несовершенной плоти под воздействием времени. Он не представлял себе при мысли о ней ни мясорубку на поле боя, ни струю крови из разорванного горла.

Он вышел из кабинета в сумрачный длинный коридор, а оттуда, тяжело ступая, - на солнце, в широкий мир, который был теперь для него тюрьмой, куда бы он ни направился.

Но с первой же минуты после встречи с Финчем он где-то внутри онемелости, которая распространялась из крохотной сердцевины его бытия, сознавал, что некая часть жизни кончена, что некая его, Стоунера, часть до того близка к смерти, что можно почти спокойно наблюдать за ее умиранием.

Бывало, он вспоминал себя, каким он был несколько лет назад, и его поражала эта странная фигура, тусклая и инертная, как земля, что прозвела ее на свет.

Родители Эдит, как он и ожидал, держались при встрече с ним довольно чопорно, они постарались сразу же уничтожить любую непринужденность, какую он мог испытывать.

В первые несколько месяцев после приезда она развила лихорадочную деятельность; похоже, отпала необходимость притворяться перед собой, что она нездорова или слаба.

...понимание общей беды волновало и меняло его внутри незримо для окружающих, и тихое сокрушение из-за людских страданий он в любую минут чувствовал в себе где-то близко.

Когда они под вечер вышли из музея, небо было в тучах и моросил мелкий дождик; но Уильям Стоунер нес внутри себя тепло, скопленное в залах.

Утром просыпались сплетенные, теплые, блаженно разомлевшие под тяжелым одеялом.