Эра Эроса

О СБОРНИКЕ

Несколько слов в порядке разогрева

«Пол в нас дрожит, колеблется, вибрирует, лучится»
В. В. Розанов

Когда говорят об эротике в искусстве, мне всегда вспоминается один случай из школьного отрочества. Наш восьмой, а потом, соответственно, девятый «а» почти всем составом посещал курсы экскурсоводов при Доме дружбы и довольно много времени проводил в Эрмитаже. И вот в разгар очередного учебного «прогона» в зал врывается толстенькая мадам крыжопольской наружности, цепким чекистским взглядом пробегается по экспонатам и голосом сирены - не гомеровской, конечно, а пароходной - взывает:

-- Розочка, Эдичка, заходите! Смотрите туда и туда, а туда не смотрите, там антихудожественная порнография!

В греческом зале, в греческом зале... а может, в венецианском, сейчас уж и не припомню. Однако ничего особо фривольного там точно не было - так, вполне целомудренная «обнаженка» на мифологические темы.

Можно, конечно, похихикать над провинциальной мамашей - а можно, что называется, «включиться» и посочувствовать: уж не застукала ли она своего ушастого Эдичку в момент, скажем так, возвратно-поступательных манипуляций над альбомом эрмитажных репродукций? То есть произведение высокого искусства (иногда и вовсе лишенное эротического посыла - вспомним юного Мисиму, люто возбудившегося, созерцая изображение мук святого Себастьяна) может в определенных обстоятельствах выполнять прямую функцию порнографии. С этой точки зрения логика всевозможных охранителей, ревнителей и гонителей, от Джироламо Савонаролы до Людмилы Васильевны Стебенковой, вполне понятна, что, однако, не делает ее менее ущербной - даже если всех Венер укутать в меха по самое не могу, пубертат все равно найдет, на что возбудиться. Это веление природы, а если бы было иначе, мы бы давным-давно вымерли, как сейчас на наших глазах вымирают симпатичные, но на редкость сексуально пассивные панды.

Споры о границах дозволенного идут не один год, не один век, не одно тысячелетие. Каждая эпоха и каждая культура дают свои ответы. В одном месте забьют камнями за откинутую паранджу, в другом - лишат состояния и гражданских прав за нелестное высказывание в адрес проституирующих трансвеститов. Причем ныне, в XXI веке, расстояния между этими местами могут измеряться несколькими кварталами. Так сказать, глобализация процессов при атомизации смыслов.

Здесь и сейчас, в России-2009, предлагаемый вашему вниманию сборник «Эра Эроса» едва ли вызовет отторжение даже у госпожи Стебенковой и не будет, подобно книжкам Сорокина, сжигаем на площадях инквизицией... пардон, активистами путинского «сувдемсомола»... И дело, разумеется, не в том, что авторы сборника «раскручены» куда скромнее, нежели вышеупомянутый литературный некро-зоо-копрофил. Кремлевский молодняк - это вам не бесполые старухи из какой-нибудь протестантской лиги за нравственность, это ребята здоровые и крепкие, и никакая эротика, в том числе и самого что ни на есть функционально-физиологического свойства, органически не может быть им чужда и отвратительна. Просто, будучи организмами, неспособными внятно отрефлексировать собственные эмоции, они прицепили ярлык «порнографический» к текстам, травмирующим их (и не только их) нравственное чувство, но ни в коей мере не являющимся порнографией. Ибо последняя, что называется, «заточена» на половое возбуждение и оргазм, тогда как "Sorokin & Company" сознательно конструируют свои эпатажи, провоцируя колики отвращения и рвотные позывы. Куча дерьма - еще не порнография. И, разумеется, не искусство, даже если и выставлена на всеобщее обозрение в какой-нибудь супер-авангардной экспозиции. Должен признаться, что, когда наша прогрессивная творческая интеллигенция составляла коллективные письма с требованием «прекратить травлю писателя Сорокина», подписываться под подобными воззваниями как-то не тянуло.

По счастью, в нашем сборнике, при всем разнообразии авторов места Сорокину и иже с ним не нашлось - как-то обошлись без копрофагии, каннибализма и некрофилии. Как обошлись и без «барковщины», которая хоть и стократ предпочтительней «сорокинщины», в общем литературном вареве представляет собой разновидность острой специи, перебор которой делает все блюдо малосъедобным.

В общем, главной идеей - и главным героем - сборника является тот самый Эрос, многоликий и переменчивый, как сама жизнь.

Недавно «Нью-Йорк Таймс» выдал очередной список «Десяти величайших произведений эротической литературы». В десятке фигурируют два французских автора (маркиз де Сад и Полин Реаж). Остальные - сплошь англо-американцы, включая и Владимира Набокова, явившего в своей «Лолите» образец почти стопроцентной литературной натурализации. Поначалу подумалось - какая несправедливость. Ладно, Бог с ними: с Овидием и «Тысяча и одной ночью», с Сёй Сёнагон и Джованни Боккаччо - американцы же список составляли, для них все, что древнее трехсот лет, - безнадежный палеолит. А наши-то где? Где великая русская литература?

По некоторому размышлению стало ясно, что ее в этом списке и не должно быть. Ведь практически все произведения, в него вошедшие, от Джона Клеланда до Генри Миллера - это образцы литературы сопротивления, преодоления ханжеского стереотипа, утверждение альтернативной системы ценностей и т.д., и т.п. В России в этом вопросе имелась своя специфика, связанная, рискну предположить, со всей конструкцией общественно-государственного устройства. «Поле свободы», невероятно узкое по сравнению с Западом, в российском общественном пространстве соответственно расширялось, по крайней мере, для привилегированных классов, в пространстве личной жизни, включая и половую. Барчук, в отрочестве своем имевший в пользовании тот или иной ассортимент дворовых девок, входил во взрослую жизнь - и, соответственно, в литературу - лишенным тех комплексов и фрустраций, которые так отравляли жизнь его английскому и немецкому (в меньшей степени французскому, и в куда большей - американскому) сверстнику. Можно было пойти на дуэль из-за конкретной балерины, но идти на баррикады, отстаивая само право знаться с балеринами, надобности не было - это право было общепризнанным, хотя и негласным. Разумеется, власти церковные и светские подобные «проказы» не одобряли, но в целом смотрели сквозь пальцы - первые исходили из принципа «не согрешишь - не покаешься», вторые сами подавали пример. Вспомним государыню Екатерину, вспомним императора Николя Павловича, одарившего «неспособного к плотскому совокуплению» графа Клейнмихеля пятью наследниками от разных матерей. В общем-то и литературные произведения, посвященные этим неоднозначным материям, чувствовали себя достаточно вольготно - не печатались, конечно, однако в списках ходили вполне невозбранно. Экзерсисами в этом духе не брезговали и высокие государственные сановники, например действительный тайный советник М. Н. Лонгинов, прикрывший, правда, авторство своего эпохального «Луки Мудищева» именем Баркова, к тому времени восемьдесят лет как покойного. Некоторые и сейчас верят этому нехитрому розыгрышу. Помилуйте - да в барковские времена и языка-то того не было, каким написан «Лука».

Можно возразить - но ведь многим и попадало - тому же Баркову, например. А Пушкин, пострадавший за «Гавриилиаду»? А трагическая судьба Полежаева?

Что ж, ответим. Иван Барков, насколько нам известно, спился, впал в нищету и покончил с собой отнюдь не из-за своих поэтических опытов. Пушкину досталось отнюдь не за «непристойность» поэмы, а за насмешку над библейским сюжетом. А в злополучном «Сашке», сломавшем судьбу Полежаева, задолго до откровенного описания амурных похождений московского студенчества, читаем следующие строки:

А ты, козлиными брадами
Лишь пресловутая земля,
Умы гнетущая цепями,
Отчизна глупая моя!
Когда тебе настанет время
Очнуться в дикости своей?
Когда ты свергнешь с себя бремя
Своих презренных палачей?

За подобную «эротику» при Николае Павловиче, за еще и сразу после декабря 1825-го, легко было и на каторгу, и на эшафот. А в солдаты - это, считай, мелкое порицание.

А Пушкину, кстати, история с «Гавриилиадой» пошла на пользу. Достаточно лишь сравнить текст скандальной поэмы с другим его произведением по библейским мотивам, содержащим лучшее, на мой взгляд, описание полового акта в мировой литературе:

В крови горит огонь желанья,
Душа тобой уязвлена,
Лобзай меня: твои лобзанья
Мне слаще мирра и вина.
....
Склонись ко мне главою нежной,
И да почию безмятежный,
Пока дохнет веселый день
И двинется ночная тень.

А где же тут «акт»? - спросят некоторые. А в отточии между двумя катренами, которое, между прочим, отсутствует во многих изданиях. Не иначе как по цензурным соображениям.

Не буду утомлять читателя дальнейшим экскурсом в историю литературы, отмечу лишь, что «борьба за нравственность в литературе», буйным цветом расцветавшая в Европе и Америке на протяжении XIX и первых десятилетий XX века, достигла своего полнейшего апофигея в СССР брежневского периода. Со страниц газет и советских книг, с экранов телевизора и с учительских кафедр устойчиво навязывался стереотип некоего коммунистического монаха, сублимирующего энергию пола в энергию высшего служения, презрительно отвергающего физическую любовь, а любовь идеальную воспринимающего исключительно в свете высшей любви - к родной Коммунистической партии и лично к товарищу Леониду Ильичу Брежневу. В отечественных фильмах и книгах допускались лишь самые туманные намеки относительно плотской близости мужчины и женщины, а из иностранных произведений подобные сцены вымарывались, вырезались или сглаживались до полной неузнаваемости. Сколько, например, громов обрушилось в прессе на одного заслуженного и вполне советского писателя не за откровенное описание даже, а за хвостик фразы: "...и рухнули в высокие травы". Как же можно, положительные, социалистические мужчина и женщина, передовики производства, каждый со своей семьей, и вдруг - в какие-то там травы?! Чему он учит молодежь? Роман изъяли из библиотек и больше не издавали.

И совершенно прав С. Чупринин, утверждающий, что «первым приветом свободы явились для многих отнюдь не набоковская «Защита Лужина» в журнале «Москва» и не статьи Николая Шмелева в «Новом мире», а «Греческая смоковница» и «Эммануэль» на экранах комсомольских видеосалонов, статьи о проститутках и гомосексуалистах в газете «Московский комсомолец» и цветные календарики с полуголыми красотками».

Наконец, прощальным залпом маразма прозвучала бессмертная фраза из телемоста с Америкой - «У нас секса нет!».

С той поры прошло два десятка лет, и теперь можно с уверенностью сказать - секс у нас есть! Иной раз возникает впечатление, что, собственно, ничего, кроме секса, нет.

С одной стороны, сексуальная революция отразилась в литературе тем, что высвободила «эротический компонент» в произведениях как качественной, так и массовой словесности, с другой - так и не привела к появлению сколько-нибудь заметных собственно эротических произведений, которые, в отличие от того же Запада (впрочем, теперь в той же степени и Востока), в сфере маргинального, «досугового» чтения.

Есть надежда, что наш сборник хотя бы в небольшой мере поспособствует исправлению этой ситуации.

Не стану расписывать личные впечатления от сборника - как говорится, кто любит арбуз, а кто - свиные хрящики. Замечу лишь, что все те, от кого ожидаешь «уровня», уровень и дают (это и Юлия Андреева, и Татьяна Громова, и два Андрея - Головин с Коровиным, и Борис Чечельницкий, и Неонила Самухина, и Николай Романецкий). Удивил и порадовал своим неоклассицизмом Аркадий Рух. С неожиданной стороны проявил себя знакомый больше по Интерпрессконам Юрий Семецкий. Андрей Неклюдов и Александр Смир покорили непредсказуемо шизофренической иронией. Юрий Баладжаров крепко озадачил строчкой: «И волосы, обритые со скуки,/ Рассыпались по голому плечу».

Да и ни в коем случае не пропустите удивительные в своей искренности и «теплокровности» рассказы Льва Куклина - главную, на мой взгляд, «жемчужину» этого сборника.

Словом, не гарантирую, что будете в восторге от всего, но что получите множество минут приятного чтения - это точно.

Искренне ваш,
Дмитрий ВЕРЕСОВ.

СЛОВО О БЕДНОМ ЭРОТЕ

Эротизм - это воля к отрицанию смерти, это утверждение жизни.
Морис БЕЖАР

Если верить Плутарху из Херонеи (а почему бы не верить? - как-никак не только великий биограф и моралист, но и жрец Аполлона Пифийского в Дельфах), незадолго до его рождения произошло событие поистине знаменательное. Некий кормчий по имени Тамус, направляясь из Греции в Италию, вел свое судно проливом, разделяющим острова Паксос и Анти-Паксос, когда небеса разверзлись и трубный глас возвестил: «Услышь, Тамус, и донеси всем скорбную весть: великий Пан умер!». Кормчий рьяно взялся за порученное, и вскоре о горестном событии заговорило все античное Средиземноморье. Никто не знал, где и как это произошло, но сам факт сомнений не вызывал: скончался первый из бессмертных богов, который считался учителем Олимпа - похотливый и задорный товарищ менад, нимф и гермафродитов, олицетворение чувственной любви, спутник Афродиты и соперник Эрота... В ближайшие столетия за ним последовали остальные олимпийцы. С ними все ясно: они мало-помалу вымерли от голода, ибо питались не столько нектаром и амброзией (это так, для удовольствия), сколько верой и приносимыми жертвами. С приходом же новых религий (и не только христианства, кстати, но и митраизма, и зороастризма) вера истаяла, как дымы последних жертвоприношений.

И только одному из этого пантеона повезло - дотянуть до наших дней удалось лишь Эроту. Что выжил именно он - ничего удивительного. Единственный все-таки из богов, коему все мы пожизненно служим и приносим жертвы, так что пропитанием он обеспечен до скончания рода людского. Но в каком виде! Воистину не позавидуешь... Начать с того, что римляне, бесхитростно приспосабливая греческих богов к собственной небесной бюрократии, клонировали беднягу, получив таким образом двух несовершеннолетних лучников - Амура и Купидона. По ведомству Амура пошла высокая любовь (недаром же у него был роман с Психеей, которая все-таки Душа!), тогда как Купидону досталось патронировать вожделение и страсть, да и то не в одиночестве: вскоре у него появился коллега по имени Приап - первоначально греческий бог плодородия, однако под чутким руководством римлян он быстро утратил прежние функции, взамен получив департамент чувственных наслаждений и сладострастия. В сущности, он стал еще одной ипостасью изначального Эрота - получились три расщепленных личности, мучающихся от собственной неполноценности и страждущих по воссоединению не меньше, чем самые пылкие влюбленные. Какое там! Не позволим - нам же упорядоченность во всем подавай, систему Менделеева, все по полочкам... Эротику в том числе.

Собственно, римское деление не так уж и глупо. По крайней мере, применительно к изящной словесности, а разговор-то у нас с вами именно о ней. Как-то раз Пикассо спросили, чем эротическое искусство отличается ото всего остального. «Неэротического искусства не существует, - не раздумывая выпалил пылкий испано-француз. - Если эротика отсутствует, то это уже вообще не искусство!». Вдуматься - так оно и есть. Ведь писатель сотворяет текст не одними извилинами, не только пламенным сердцем, не пресловутой и неопределимой душой даже. Нет! Работает его существо, целиком, со всеми гипоталамусами, аортами и железами внутренних секреций. А раз так, доля страсти, любви, желания, вожделения всегда сыщется в тексте, в подтексте, за текстом - какая ни на есть потаенная, пусть даже калечная, убогая и хроменькая на обе чахлых ножки, но, поверьте, найдется всегда.

Но если подходить так - получится, что никакой собственно эротической литературы не существует, мол, вся она такова. Измышление, надо признать, заведомо ложное - все равно что относить «Преступление и наказание» ко благородному жанру детектива, а «Вия» - к научной фантастике. Конечно же, хотя эротизм и пронизывает всю художественную литературу, эротика как ее обособленная область существует, порукой чему хотя бы прочитанный вами сборник. Вот только сам термин оказывается слишком уж всеобъемлющим, ибо сводит воедино невероятно несхожее, в чем опять-таки нетрудно убедиться даже на примере одной этой книги.

Лучше, пожалуй, следуя римскому примеру, говорить об амурике, купидонике и приапике.
С последней и начнем, ибо приапеи - чаще всего непристойные эпиграмматические стихи - родились еще в III веке до Р.Х. Как и сам бог, они пришли в Рим из Греции, где прозябали на обочине литературы, однако в Вечном Городе расцвели. Их писали Катулл, а также Тибулл, Вергилий, Овидий, но больше всех - Марциал. Они разнообразны по темам, задиристы, остроумны и тщательно отделаны с точки зрения формы. И в «Эре Эроса», если взглянуть с такой точки зрения, немало стихов непосредственно являются современными приапеями. Вот только писать их нынче никому не возбраняется, не то что в императорском Риме (как, впрочем и в любой империи - там всегда особенно зорко бдят за общественной моралью). Говорят, ссылая Овидия в Томы, один из портовых городов римской провинции Мёзия , на остатках которого возникла современная румынская Констанца, Божественный Август - кто из правителей не литературный критик? - назвал его «Науку любви» бездарными приапеями... Впрочем, приапические сочинения вполне возможны не только в стихах, но и в прозе - лишь бы они были достаточно чувственными, фривольными, главное же - легкими.

Подобно тому, как сам Купидон с его золотым луком разительно отличается от вооруженного лишь внушительным красным фаллосом Приапа, и литературная купидоника с приапикой весьма несхожа. Здесь страсть в ее чистом, обнаженном (или полуобнаженном, что, замечу, не менее красиво) виде. Это стихи и проза о всесожигающем желании, жажде близости и утолении этой жажды, процессе бесконечном, ибо сама она, подобно Танталовой, неутолима, как говорится, по определению.

И, наконец, амурика, вечно балансирующая на трудноуловимой грани между чувством и чувственностью, тревожащая душу и будоражащая воображение.

Родственные жанры? Несомненно. Вот только путать их не стоит - во избежание кровосмешения, хотя и на это наверняка любители найдутся. Но не о них речь.

Об Эроте.

Ибо именем его нарекли лучшее в нашей жизни отнюдь не по ошибке. Просто надо забыть всех этих эротиков-амурчиков-купидончиков, изобильно украшающих плафоны дворцовых залов. Их тоже не вчера придумали - еще в Древней Греции. У автора «Описания Эллады» Павсания, жившего во II веке, не возникало и тени сомнения: Эрот - самый юный из олимпийцев и сын Афродиты, хотя существовали разные генеалогии этого бога (например, сын Афродиты и Гермеса, Артемиды и Гермеса и т.д.). А лет за четыреста до того для поэта и грамматика Аполлония Родосского - он хитроумный, но жестокосердый малыш, помыкающий собственной матерью, Афродитой. Еще веком раньше Платон утверждал, будто Эрот вовсе не божество, но демон - спутник Афродиты, выражающий вечное стремление к прекрасному; он - сын Бедности и Богатства, зачатый в день рождения Афродиты и получивший в наследство от родителей жажду обладания, стойкость, отвагу и бездомность (почитайте романтическую литературу - разве не все это исконные спутники любви?). Согласно мифографу V века до Р.Х. Акусилаю Аргосскому, Эрот, Эфир и Метида (т.е. Мысль) - дети Эреба и Ночи, происшедших от Хаоса. За столетие до него философ Парменид в своей поэме «О природе» представлял Эрота древнейшим божеством, правда не первого поколения, поскольку его создала Афродита, сама отнюдь не из старших. Тогда же у философов-орфиков Эрот предстает Протогоном (Перворожденным), Фанетом (Явленным), Фаэтоном (Сияющим). Он - смелый стрелок, крылатый, многоискусный, владыка ключей от эфира, неба, моря, земли, царства мёртвых и тартара.

Но даже в те далекие времена, когда излагали свои хитроумные эротологические домыслы Платон или орфики, богу любви уже исполнились века и века. Ибо он - из числа космогонических начал, коих было всего четыре. Хаос - зияющая пустота, существовавшая до сотворения мира. Гея - мать-земля, породившая горы и море. Тартар - самая нижняя часть преисподней, Аида, находящаяся от земли на таком же расстоянии, как она - от неба. И, наконец, Эрот - Любовь. Первые. Равные по значению и могуществу.

Вот оно, главное! Любовь - не просто бог и уж тем более не капризный и жестокосердый божок, а вселенская сила.
Впрочем, даже в поздней античности о таком Эроте не забывали. Его почитали в Феспиях Беотийских, расположенных у подножия Геликона, горы Муз - там находился и символизирующий Эрота необработанный камень, и прекрасные статуи, изваянные Праксителем и Лисиппом. Там же, в Феспиях, каждые четыре года справляли Эротидии - празднества «в честь Муз и Эрота» .

И только когда пришло христианство, статуи были уничтожены, а Эротидии - запрещены, подобно Олимпиадам.
Казалось бы, эра Эроса завершилась.

Но нет - завершится она только вместе с уходом со сцены человечества. И сам Эрот, как уже говорилось, выжил - пусть даже влачил чаще всего существование горестное и плачевное. В 1905 году - какой-то век назад, время моего деда! - в Берлине Эдуард Гризебах выпустил каталог мировой эротической литературы, содержавший всего-навсего несколько сотен названий. К счастью, времена меняются - неизменны только эротика, только любовь, против них бессильны и страх перед грехом, и боязнь СПИД'а. Не случайно же со времен инцидента со Древом познания сам этот глагол - познать - во многих языках равно применим к истине, женщине и вере, доказывая тем самым, что здесь мы имеем дело с ипостасями одной сути. Не к этой ли сути подсознательно тянулись юные борцы сексуальной революции шестидесятых годов прошлого века?

«Эра Эроса»... Что стоит за этими словами, кроме красивой фонетики? Поначалу показа-лось, будто ничего. Будто справедливее было бы говорить не об эре, но о пространстве, всеохватных просторах Эротова мира, по горам и долам которого блуждаем мы всю жизнь. Ан ошибочка вышла: смысл-то есть, и серьезный. Ведь что такое эра? По словарному определению - «длительный промежуток времени, эпоха». Да, с распространением идеи изначальной греховности телесного бытия закончилась блистательная древняя эра Эроса и началось многовековое межеумочное междуцарствие. Но, похоже, мы живем в преддверии момента, когда искусственно разделенные шизоиды вновь сольются в едином и могучем Эроте; новая эра Эроса - впереди. И кто знает, не будет ли она даже прекраснее? Недаром в некоторых произведениях прочитанного вами сборника все эти амурики-купидоники-приапики переплетены и сплавлены практически неразделимо, предвещая грядущее единство.

А ведь это лишь одна книга... Не могу представить себе современного Гризебаховского каталога в виде пусть и самого солидного тома - он должен быть целой библиотекой, из которой мы вами прочитали всего-навсего одну строчку.
Но все равно - рад за вас.
И радуюсь сам.

Андрей БАЛАБУХА