Смех за левым плечом

Когда появилась первая советская публикация рецензируемой повести (журнал «Москва», 1989, № 1), мне было всего 26 лет. Тогда я не заинтересовался: журнал полистал, но Солоухина читать не стал. И правильно сделал: всё равно столь специфический текст, с полным отсутствием действия и насквозь пронизанный болезненной ностальгией, не был бы адекватно воспринят. Читал бы я с трудом, заставляя себя, и в сознании осталась бы только досада. Для сочувственного восприятия сцен из дошкольного детства, рисуемых Солоухиным, требуется изрядный жизненный опыт, и к тому же в чём-то сходный с авторским.

Скорее всего, я представляю последнее поколение, которому воспоминания Солоухина не совсем чужды. Моё дошкольное детство пришлось на 1960-е годы, когда основной жилищный фонд российской провинции был ещё старый-престарый. Жили мы не на каком-то там этаже, а «на земле»: в одноэтажном доме дореволюционной постройки, с печным отоплением и без каких-либо удобств, зато в живописном месте, на берегу реки, в двух шагах от единственной в советском городе Тамбове действующей церкви. Когда-то была совсем рядом и ещё одна, побольше, но большевики в 1930-х годах её снесли до основания. В остальном за полвека после революции прилегающая местность изменилась очень мало. Я успел увидеть собственными глазами маленький уголок старого губернского города; успел узнать и прочувствовать, в какой бытовой среде протекала жизнь людей старших поколений. И эта среда мне ближе и понятнее, чем многим моим ровесникам, знакомым только с дворами многоэтажек.

Владимир Алексеевич Солоухин (1924—1997) старше меня на 39 лет, и он — из крестьян. Мы видим его глазами село Алепино Владимирской губернии, каким оно было в 1924—1931 гг. Дом Солоухиных — единственный в селе двухэтажный. Он сохранился, и всего несколько лет назад ещё выглядел пристойно, как на этой фотографии (в дальнейшем его ярко расписали снаружи, и он стал неузнаваем).

Большой дом для большой семьи. Муж, жена, 10 человек детей, старый дед. Двор, крестьянский быт, пчельник, «два завода» (воскобойня и кустарное производство кирпичей из местной глины). Мирное и тихое созидание. Вы, наверно, спросите: как такое может быть, если НЭП свёрнут и начата массовая коллективизация?

Когда состав сходит с рельс, он, если тяжёл и скорость была велика, некоторое время летит по инерции, по прямой, прежде чем начнёт распадаться на части. И в летящем уже в бездну, в погибель составе, в каком-нибудь серединном вагоне, в течение некоторого времени может мирно спать на полке дитя. Или играть, или сосать материнскую грудь. В поезде, сошедшем с рельсов, это дополнительное «благополучное» время исчисляется, вероятно, секундами; если же сходит с рельсов огромное государство, то его инерционный полёт в пропасть может длиться, я думаю, годы, если не десятилетия.
Где-то там всё уж произошло и совершилось, предопределилось на десятилетия вперёд, но в маленьком селе, затерявшемся в зелени владимирского ополья, могла всё ещё струиться хрустальная речка в цветущих лугах, и плуг взрыхлял, переворачивал с боку на бок пласты суглинка, сдобренного навозом, и сельское стадо дремало на полднях, и скрипели телеги, нагруженные снопами, и кудахтали куры, и острые косы вжикали по росистой траве...
(гл. 6)

Коллективизация пришла в село Алепино поздно, и в отношении зажиточных крестьян «уполномоченные» обошлись полумерами (гл. 14). Ожидаемой высылки обитателей двухэтажного дома не последовало (у них «всего лишь» отобрали верхний этаж, который отвели под сельский клуб). Солоухину всю жизнь сказочно везло: служил в охране Кремля; стал известным писателем; объехал полмира. Но пережитый в шестилетнем возрасте страх прочно сидел в нём, и с годами перевоплотился в ненависть.

Писатель-коммунист Солоухин, мягко говоря, не оправдал доверие партии: ещё при Брежневе он установил контакт с эмигрантским издательством "Посев", передавал туда на хранение свои антисоветские рукописи. Именно в этом издательстве в годы горбачёвской «перестройки» (точнее, в 1988 г.) была впервые опубликована рецензируемая повесть. В наше время её публицистический компонент уже утратил политическую актуальность, а вот схваченные цепкой памятью автора бытовые детали ушедшей крестьянской жизни, описанные любовно и выразительно, представляют объективный интерес. Впрочем, кто из читателей помоложе, да ещё и вырос в каменных джунглях большого города, тот увидит у Солоухина только «многословные описания малозначительных в лучшем случае событий и вещей» (см. ниже безумную рецензию от 28 мая 2020 г.). Я думаю, такой читатель не отреагирует даже на очаровавшую меня сцену добычи мёда из улья (между прочим, только из этой повести я узнал наконец, как устроен дымарь, и как подкуривают пчёл дымом).

Ну, пчеловодство-то ещё существует в России, а многое другое утрачено безвозвратно. Выразительный пример — старинная песенная культура. Вот что пели в солоухинской семье (гл. 9):

• Плещут холодные волны...

• Вот вспыхнуло утро, румянятся воды...

• Что затуманилась, зоренька ясная...

• В низенькой светёлке...

• Стонет сизый голубочек...

• Не осенний мелкий дождичек...

• Не шей ты мне, матушка, красный сарафан...

Я все эти песни ещё смутно помню, благодаря советскому радио 1960-х — 1970-х гг. А вы? Попробуйте вспомнить хоть одну мелодию (не говорю уже — слова).

Конечно, о тех старых песнях сейчас мало кто пожалеет. «Новые песни придумала жизнь».

А крестьянская Атлантида погружается в океан Прошлого всё глубже и глубже...

Настроение предапокалиптическое - середина 80-х и ныне, - вот чем схож контекст чтения книжки, внешний, общественный.

Предчувствие, но не гражданской войны - упаси, Господи, с этим Россия разобралась! - войны настоящей. Кто-то говорит, что Третья мировая уже идет.

Дискуссия об апокалипсисе - сколько мы существуем, столько она и идет. Настолько глубоко и серьёзно, в течение столетий, - всё это оформилось в науку о последних днях этого мира - эсхатологию.

Как "решался" вопрос с подобными настроениями во времена Советского Союза? А обращение к той эпохе принципиально. Утверждалось, что социализм как общество рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции, только этот строй имеет ясную цель, гуманистический характер и историческую перспективу. Так было. И советский народ верил. имея на это все основания, верил в правоту именной такой точки зрения, такого исхода человеческой истории.

Неэтично ёрничать над ушедшим, над ушедшим строем, потому что он уже не может ответить за себя. Как устами своих глашатаев, так и конкретными делами. Есть один неоспоримый никем. даже самым последним натовским дуболомом, утверждающим недавно, что нужно снести к таким-то чертям собачьим Калининград с окрестностями и заодно с проживающими там. Ну, читатель, не могу согласиться с собственным исчезновением только по причине существования идиота в генеральских или каких-то там ещё погонах и его идиотскими высказываниями. Подобные высказывания имеют прямую связь с книжкой, но ещё пару слов по поводу дегенерата в погонах. Подобные высказывания - что это как не демонстрация личностной и профессиональной деградации? Этот профи, он не понимает какова полетит ответка? Он не понимает этого? Или он думает отсидеться на своих островах или где-то ещё? И самое главное.

Можно ли было представить в советскую эпоху. чтобы кто-то из представителей двух сверхдержав позволял себе подобные безответственные заявления? нет, этого просто невозможно представить, невозможно. Да, государства добивались своих целей всем имеющимся у них арсеналом сил и средств. Всё так. Но все знали черту. Красную. зеленую - да какую угодно. Эта самая черта - это новое табу. Как и в начале времен, табу ХХ века на пресловутую черту возникло по умолчанию, как следствие многократно повторяющейся практики (правильно ли, грамотно ли написал?). И вот. Как же обмельчала элита.

Новый кризис и сопровождающий его глобальный дискурс именно апокалиптического характера - суть нынешних времен. Каким он виделся из уже далекого Союза - книжка как раз об этом, "Смех за левым плечом" - название демонстрирует абсолютно ясно определенную идеологическую позицию автора на мировой духовный кризис, выраженный у Солоухина скорее через кризис...ну, как бы экологический. Точнее, экологический кризис у него - фон, на котором уходит традиционная крестьянская цивилизация. Прошу заметить, что Союз ещё жив, но внутренняя "многополярность" мировоззренческих точек зрения уже существует.

Почему за левым плечом? Известный персонаж там "сидит", тогда как за правым - воин света.

Как читается? На любителя, конечно. На мой взгляд - тяжеловесно, по-крестьянски неторопливо, и это не оценка - констатация. Точка зрения автора, живущего в больном, но не обреченном, как теперь понятно, обществе, конечно, определяет градус, баланс оптимизма/пессимизма. Баланс в пользу последнего, разумеется. Владимир Алексеевич не удержался от идеализации того, что уходит (оно, кстати сказать, и сейчас всё ещё уходит). И мне кажется, Солоухин, невольно, не думая о том, чем бы я хотел поделиться, ярко выявил, обозначил, показал очень русскую черту характера в отношении "тёмных времен". Настроение русского человека, на чью долю выпало жить в не самые светлые времена. Чрезвычайно обострённый характер реагирования на происходящее. Как поступает китаец, живя в подобных временах? А последние подобные времена были вот-вот совсем рядом - весь ХХ век. А никак. Уже неоднократно приводил эпизод, когда послы великих держав (на начало 20 века великих) удивляли позиции китайского министра иностранных дел, отстаивавшего позиции Китая в совершенно проигранной войне. Знаете, что он сказал послам? "Давайте вернемся к вопросу через сто лет".

Возможно, по причине не такой огромной исторической практике переживания, прохождения кризисов, мы, люди русского мира, воспринимает крайне обостренно особые периоды в истории. Опыт Солоухина отрефлексировать актуальность конца двадцатого столетия для России - интересный, полезный точно и всё-таки показывающий одно из направлений выхода, всё-таки показывающий.

Порекомендовал бы к прочтению.

На самом деле - о вечном. В самом конце - о собственно литературном произведении.

1. История уже знала вековые периоды иконоборчества: Византия. Кажется, VII или VIII века. У нас в ХХ было иначе - шире и глубже. Шире - борьба была не только с иконой как предметом религиозного культа: под нож шли храмы со всем, что там находилось. Глубже - боролись русские люди с идеологией, а религия есть форма идеологии. И я не судья предкам, которые, скорее всего, тоже принимали в этом участие. Это - наша история, это - наши заблуждения, наши грехи, но и наши блестящие, героические, огромные достижения. Нет, мы не судьи предкам!

2. В главе 15, автор пишет, приехав к очередному храму и найдя его в ожидаемом состоянии: "Но ведь здесь, в этих стенах, венчались отцы, деды, прадеды, матери, да и многие из живущих теперь. Неужели место, где венчались наши родители, не достойно лучшего обхождения?... Неужели место, ритуально связанное с погребением наших родителей и предков, не достойно лучшего обхождения? От этого один шаг до того, чтобы надругаться над самими могилами".

В советской и русской литературе много рассуждений о том, как быстро русский народ расстается со святынями, которым поклонялся тысячелетия. Помните: "1000-летняя Русь слиняла в три дня"? Кто-то из деятелей Временного правительства сказал о Февральской революции 1917 года. В 1918 и в 1992 произошло то же самое с другими формами государственности русских людей. Государственностью, построенной колоссальным, нечеловеческим напряжением всех сил. Представьте послевоенное восстановление сороковых-пятидесятых годов!

А в 1992 и последующих годах? Да, как оказалось, русский народ наивно, инфантильно доверчив (он напоминает мне другой народ, пошедший за новоявленным крысоловом с дудочкой, такой же глубокий, с такими же огромными достижениями, как и наш народ). Что происходит? Как легко мы "отказались" от советского периода, от ценностей, являвшихся для нас таковыми 70 лет в ХХ веке.

Пятнадцатая глава - последняя в книжке. Можно предположить, что для Владимира Алексеевича эта мысль была самой волнующей, самой сложной, самой горькой. Конечно, его рефлексия - осмысление в художественной форме, не политологической, - всё так. Но для "деревенщиков" вообще дух, нет, не так - Дух - первичен, Дух - основа нации и цивилизации. Так почему? Почему мы такие? Разумеется, не только мы, но какое нам дело, по большому счету, до других, когда нас самих эти вопросы буквально терзают?

Оказалось, что "Черные доски" стали большим общественным явлением в стране Советов. Оказалось, что общество готово, к концу 60-х годов, к осмыслению истории дореволюционной. К феноменальной, тысячелетней культуре. Поразительно, какие качели в исторической памяти народа: от 1000-летнего почитания к десятилетиям забвения, равнодушия и даже надругательств. Ну, ничего: это - наша история. Которая не кончается на нас, наших детях и внуках.

Будем жить.