ИГ/РА

Я люблю его, и не потому что он спас меня – он всегда поступает правильно, теперь я это знаю. Вы решите, что он – убийца и не заслуживает счастья, но я знала людей более жестоких и беспощадных.

Всё познаётся в сравнении.

Чёрное и белое перемешивается, становится серым.

Добро и зло – кто определяет их границы?

Мы просто такие, какие мы есть. Плохие или хорошие, правильные или не очень. Мы сами устанавливаем правила для игры.

И мы сами играем свою жизнь.

Я хочу проиграть её с ним.

Каким бы он ни был.

Потому что для меня он – герой.

Перрон, несмотря на снующих туда–сюда людей, выглядел пустым и безжизненным. Игорь молча стоял рядом, бросая на меня короткие взгляды. Я разглядывала заходящих в вагоны людей, и боролась со странным гнетущим ощущением чего–то плохого. Неправильного.

– Ваш билет, – послышалось, словно из–под воды.

Лазарев протянул билет с паспортом проводнице, и снова одарил меня задумчивым взглядом. Чёрная спортивная сумка болталась у него на плече, но я знала, что вещей в ней было немного. Футболка да джинсы, которые я постирала с утра и которые ещё были влажными, когда я складывала их в дорогу.

– Я тебе положила перекусить и термос с кофе, – сказала я, когда билет вернулся в его руку, – Одежда не до конца высохла, так что… – фразу я не закончила, не найдя нужных слов.

Игорь кивнул, и повернул голову, глядя на вагон и провожающих.

– Ну, – выдавила из себя я, – Удачи тебе.

– Я вернусь, – тихо сказал он, посмотрев мне в глаза.

– Не нужно, – я качнула головой, – Иди, скоро тронется.

Он прижал меня к себе быстро, порывисто и сильно. Поцеловал длинным поцелуем, а потом несколькими короткими – просто прикосновение влажных солоноватых губ к губам. Так целуют тогда, когда не хотят отрываться; когда не хотят уезжать; когда хотят остаться. И это было неправильно, но отстраниться я не смогла.

– Я вернусь, – прошептал он, сквозь скрежет металлических колёс по рельсам.

Я кивнула, и отступила на шаг. Игорь развернулся, и запрыгнул в трогающийся поезд. Как все провожающие, я начала искать его глазами в окнах. Когда он появился в одном из них, я закусила губу и махнула рукой.

Его лицо послало мне фирменную усмешку, а затем губы в последний раз прошептали:

– Я вернусь.

Глядя вслед удаляющимся вагонам; а после стоя на пустом перроне, я смахнула фальшивую слезу, сбежавшую по щеке, и улыбнулась.

«Конечно, вернёшься, Лазарь. И если меня не будет здесь, перероешь землю голыми руками, но найдёшь. А потом снова предашь.»

Не прощу. Никогда не прощу. Уничтожу, сломаю, разрушу. Выжгу каждую клеточку, выбью навсегда этот свет из красивых жестоких глаз, сотру с лица усмешку. Уничтожу. Раздавлю. Убью.

Тебя, а потом себя.

Ненавижу. Всем фибрами души, всем телом. Как же я тебя ненавижу…

Он широко улыбнулся, и готова поклясться – красивее улыбки я в своей жизни ещё не видела. Как–то странно всё это: я, он, этот номер, пистолет и вообще…

Да что там. Он горячий, как ад (банально, но иначе не описать). И по нему действительно не скажешь, что он – наёмник. Такое лицо должно быть на обложках журналов; мелькать в голливудских блокбастерах. И дело не в чертах лица, они–то как раз не идеальные. Это что–то другое.

Есть всего два типа мужской красоты: смазливая красота и красота мужественная. Что–то во взгляде, в улыбке, в мимике, в энергии. Лёгкий прищур голубых глаз. Ухмылка одним уголком губ, из–за чего на щеке появляется ямочка. Интонации голоса: от шутливости и мягкости, до холода Арктических льдов. Я не знаю, как объяснить это словами, это вообще возможно только почувствовать.