Трудное время

мать у меня была женщина чадолюбивая и аккуратная, скопидомка была; так вот она, бывало, как только родится у нее дочь, сейчас же начинает ей приданое копить и для каждой дочери особый короб предназначался. Ну, и все это идет ничего. Только как, бывало, которая-нибудь из них заспорит, видит мать, что дело плохо, не переспоришь, — «постой же, говорит, сука, вот ты у меня без приданого насидишься!». Сейчас возьмет и все тряпье из короба непокорной дочери переложит к покорным. Ну, и драки же бывали у сестер из-за этого! Неимоверные драки! Только один отец и помирит, бывало: возьмет да у всех трех приданое-то и пропьет.

Вот хоть бы развозка рельсов. За эту развозку подрядчик берет по 15 копеек со штуки. Кажется, дело очень простое: взял да и развез их по полотну, разложил, и кончено. Как же! Что он за дурак! Нет, он и тут из полушки грош делает. Возьмет он рельсы и свезет верст за 5. Вот и запишут: "Такое-то количество перевезено таким-то". Из этого места везет подрядчик одну часть вперед версты за две, а другую назад версты за полторы и опять получит за провоз. Подождет немного, да и опять перетащит версты за полторы назад, и опять получит. И возит их с места на место до тех пор, пока соскучится и бросит. А тут придут землекопы -- канавки выводить да дерном их преизрядно украшать. Как лежат эти рельсы у дороги, разбросанные безо всякого призрения, -- так и кидают на них землю. Землекопу какое дело? пришлось ему в ту сторону землю выбрасывать, он и валит на них. Не оттаскивать же ему их в сторону: с него работа спрашивается, а провозишься за ними -- никто спасибо не скажет, только свое дело упустишь. А главное -- кто их знает, может, они и положены-то сюда нарочно; тронь-ка их, -- еще беды наживешь.

Взялся подрядчик вколачивать сваи для моста; так как грунт на дне реки каменистый, а потому заостренный конец сваи, размокнув в воде, становится дряблым, мочалится и глубоко взойти в землю не может, то главное общество поставило подрядчику в непременную обязанность надевать на заостренный конец так называемый башмак, то есть железный наконечник, для того чтобы свая входила глубже. За каждую вбитую сваю подрядчик получает за работу известную плату (наверное не помню, кажется, 3 рубля); для надсмотра за тем, чтобы сваи вколачивались как можно глубже и прочнее, приставлено от главного общества доверенное лицо. Но так как доверенное лицо обязано в то же время надзирать за работами на огромном пространстве (20 верст), -- где же ему везде поспеть? -- то в отсутствие его подрядчик успевает вколотить несколько свай без башмака. Вколотит на аршин и, когда свая перестанет качаться, верхний конец отпилит вровень с прежде вбитыми, и кончено. Оно и легче, и скорее, и вдобавок еще железный башмак в барышах. Если бы вбивать сваи как следует, то он поставил бы, например, хоть 10 штук в день, а легчайшим, новоизобретенным способом он их всадит штук 30; 60 рублей и в кармане. Приедет доверенное лицо и увидит, что сваи все одинаковой вышины, попробует рукой -- не качается, и прекрасно. А какое дело подрядчику, что через год, через два их раскачает, что основания быков будет размывать водою и что от этого погибнут тысячи и тысячи?! Что ему до всего этого? Он свое дело сделал, -- денежки получил и прав.

-- Дорога нынче водка стала? -- сказал я.
-- Беда; хошь совсем бросай пить.
-- Что ж? Разве нельзя бросить?
-- Нам это никак невозможно. Это точно, что по деревням многие совсем оставили. Вон по Можайке, десять верст от Москвы, деревня есть, -- другой год не пьют, и ничего, не жалуются; самовары завели, к чаю охоту большую имеют. А что нам? нам без вина никак невозможно: наше дело такое. Без вина работать не станешь.
-- Будто уж так и невозможно без вина работать?
-- Работать отчего не работать. Мы от работы не бегаем. Под лежачий камень, говорят, и вода не подтечет; а главная вещь, -- без вина праздника не бывает. Неделю-то маешься, маешься около стана, спину тебе всю разломит, глаза словно вот застилает чем, грудь примется ныть, опять сидя ноги отекут. Ну а праздник придет -- вышел на улицу: народ гуляет, девки песни поют; все в трактир да в трактир; думаешь, думаешь: да что ж это, братцы мои, да никак и мне сходить? а? глядишь, и сам пошел.
Говоря это, он сильно декламировал, морщил брови и дотрогивался до меня пальцем, но эта прыть и эта развязность вовсе к нему не шли. Так и видно было, что в сущности он должен быть человек очень смирный, может быть даже очень мягкая, впечатлительная натура и что ухарские замашки явились у него не вследствие потребности, а просто из подражания и привились в продолжительное пребывание на фабрике.
-- Много, я думаю, на трактир у вас денег уходит?
-- Известно, не мало, но, однако, мы к этому привычны с измалолетства. Сами вы посудите: народ мы больше все холостой, всю неделю работаем, куда же теперь в праздник идти? -- в трактир. Ну, кто семьями живут, те больше дома находятся, потому как у них свое хозяйство, опять же дети. Да и то дома-то сидят только что постарше. А холостому что? Одна голова не бедна, а и бедна, так одна. Трактирщик в долг верит; оно точно, что дороже, зато в полном удовольствии время проводишь. А что дома сидеть, да это по-божьи праздник провести в те поры никак невозможно. Да как же это дома в праздник сидеть? да это... Ах ты господи! да я и вздумать-то этого не могу. Да в одиночестве теперь и то в голову придет, что человек жизни может решиться. Уж это я верно говорю, без обману; как я сейчас по себе знаю. Тут ты и жисть-то свою проклянешь. В будни как можно; в будни все ничего: первое дело -- народ, второе дело -- за работой, ну и ничего; так, будто окоченеешь весь, а в праздник?.. Тут оно и пойдет и пойдет. И что, мол, я за несчастный за такой? не имею я себе ни дня, ни ночи спокою, нет-то тебе радости никакой, люди гуляют, а ты вот сидишь один-одинешенек, как есть сирота, сирота круглая, бесприветная... то есть, кажется, с этой с одной думы так хоть в омут, так в ту же пору. Ей-богу! Ну а вот как купишь винца, в голове-то загудет, ну и на сердце полегчеет. Унывать, сказано, грех.