В середине дня восьмого мая мне позвонили из радиокомитета и попросили срочно зайти.
Приказ ожидали с часу на час, и надо было подготовить радиопередачу.
Мы приготовили эту передачу и, записав её на трофейный магнитофон, стали дожидаться приказа об окончании войны. Его передали ночью, часа в два. Откуда-то появилось по этому случаю шампанское, и мы чокнулись и улыбнулись, как новорождённые. Мы пели песни и плясали, как дети, кружили хороводом вокруг редакционных столов и не вытирали слёз.
Нам захотелось на улицу, на народ. Поэтому мы спустились вниз с моим другом, художником Борисом Семёновым, и у самого входа в радиокомитет, на Малой Садовой улице, заметили телегу на резиновом ходу. На телеге была вышка для ремонта троллейбусных и трамвайных проводов. Не сговариваясь, мы впряглись в оглобли и довольно легко выкатили телегу на Невский проспект против памятника Екатерине.
На Невском толпился народ. Никому, как и нам, не сиделось дома. Мы остановили свою трибуну на колёсах, и Боря первым залез на вышку. Нас сразу окружила толпа. Я не помню, как Боря поздравлял всех с победой и что говорил. Я помню, что все хлопали в ладоши до исступления. Потом мы впряглись в телегу снова и повезли её к Адмиралтейству. Мы останавливались через каждые десять шагов, и забирались на вышку, и поздравляли Ленинград с победой. Мы читали стихи и запевали песни, и все подтягивали нам. Мы не умели петь и дирижировать, но всё-таки дирижировали до тех пор, пока из праздничной толпы не присоединился к нам настоящий дирижёр. Мы пели «Интернационал» и «Варшавянку», «Катюшу» и «Коробочку», мы спели даже «Шумел камыш», и всё это было очень здорово. Мы докатили нашу трибуну до Дворцовой площади, потом повернули по набережной к Марсову полю. За нами шла толпа. Перед нами раскрывались окна, а люди из окон слушали нас, и милиционеры подпевали нам. По Неве шныряли катера и гудели от удовольствия. Я заметил, как остановился у парапета прокопченный буксиришко, прислушиваясь к нашим песням. Я прочёл на его борту «Камил Демулен» и поздоровался с ним, как старый знакомый, и буксир в ответ прогудел троекратно.
Занимался рассвет.Первый мирный рассвет сорок пятого года. Из-за каменной ограды Петропавловской крепости кто-то выпустил серию осветительных разноцветных ракет, и они на бледном светающем небе показались нам красочнее северного сияния.
Никогда ни до, ни после этого я не встречал в своей жизни такого стихийного единства, такой согласованности человеческих душ и глаз, слившихся в одну песню радости.
С тех пор я уже не выпрягался из этой телеги с вышкой. Она приросла ко мне навечно. Каждый день мне надо было вытаскивать её на народ и рассказывать о Победе, потому что у Победы нет конца. Это стало моей обязанностью, моей судьбой, моим делом.
Иногда вокруг моей телеги собиралось много народу, и я радовался тому, что заставлял радоваться других.
Иногда вокруг телеги собиралось два-три человека, и мы разговаривали о грустных вещах доверительно и тихо. Потму что у Победы есть своя печаль, свои горести и потери, и говорить о них надо шепотом.
1 понравилось
