Любовь, сила и справедливость. Онтологический анализ и применение к этике

Если проблема неведения Христа и проблема грехопадения связаны с возникшим в эпоху Возрождения и Просвещения но­вым мировоззрением, то проблема христианской этики связана с кризисом этого мировоззрения. Нельзя отрицать, что благодаря гуманистической вере и порожденному ею энтузиазму был достиг­нут гигантский прогресс. Достаточно сравнить любое современ­ное демократическое государство Европы с деспотическими госу­дарствами Средних веков - как с точки зрения уважения к челове­ческой личности, так и с точки зрения благосостояния. Однако на фоне технических достижений Нового времени вера в Бога уже не казалась необходимой и мало-помалу сошла на нет. В то же время возможности социального конструирования оказались довольно ограниченными, и попытки реализовать социальные утопии имели катастрофические последствия. В итоге гуманистическая вера постепенно свелась к вере в технический прогресс. И хотя преде­лов этому прогрессу пока не видно, утрата духовной составляю­щей веры привела к глубокому кризису. За внешним процветанием начали просматриваться признаки упадка: отсутствие достойной цели, смысла существования; деградация культуры; неуклонное уменьшение рождаемости; растущий наплыв мигрантов из третье­го мира без надежды на их ассимиляцию. «Похоже, что европей­ская цивилизация не доживет даже до 2200 года, на который указал Шпенглер как на последний год ее существования. Пессимисты считают, что не доживет даже до 2100-го».

Что ж, если христианство - это живая религия, наивно было бы ожидать окончательного решения всех проблем, тем более от од­ного человека. Проблемы будут всегда. Но тогда становится более понятным и другой вопрос, который часто задают по поводу бого­словия Тиллиха: если найти окончательное решение все равно не удается, а то, что удается, достигнуто за счет заметного отхода от традиции, то кому это надо?

Ответ: тем христианам, которые страдают от таких вещей, ко­торых большинство не замечает. Они читают Евангелие и видят, что Спаситель на каждом шагу говорит, что Царство Божие при дверях, и мир доживает свои последние дни. А им говорят: этого не может быть, потому что это противоречит христологическому догмату. Они получили какое-никакое образование, знают, что че­ловек появился на земле сравнительно недавно (200 - 300 тыс. лет назад), и понимают, что это противоречит христианскому учению о грехопадении. А им говорят: этого не может быть, потому что в Библии написано не так, а учение о грехопадении — это осно­ва христианства. Они стали христианами потому, что прочитали Евангелие и поняли, что слова Христа о самоотверженной люб­ви действуют на них с непреодолимой силой, и что источник этой любви — не в здешнем мире. А им говорят, что главное не в этом, а в том, что благодаря Христу и таинствам мы можем продолжать жить и после смерти. Они не могут оставаться безразличными к несправедливости, беззаконию, лжи, ненависти, переполняющим нашу жизнь до краев, и с ужасом видят, что все это есть и в Церк­ви. А им говорят, что нас это не касается, наше дело ходить в храм, молиться и причащаться. Тем не менее они остаются христианами, хотя и страдают от этих мучительных противоречий. Не так давно для этих страданий появился даже специальный термин: «когни­тивный диссонанс». Но, может быть, таких людей ничтожно мало, стоит ли ради них огород городить? Сколько их, мы не знаем, но знаем, что такие есть. И кто поручится, что из малого семени не вырастет в конце концов большое дерево, и что это «малое ста­до» не сыграет когда-нибудь значимую роль в исторической судьбе христианства?

Следует ли остановить экономическую динамику и ввести статичную мировую систему производства и потребления? Если бы это было сделано, весь процесс технического развития тоже остановился бы, большинство сфер жизни приобрело бы вид постоянно повторяющихся процессов. Любого возмущения следо­вало бы избегать. И опять динамика жизни, а с ней и сама жизнь, пришли бы к концу.

Предположим на минуту, что это стало возможным. Под неиз­менной центральной властью регулируются все столкновения силы с силой. Нет никакого риска, все решается. Жизнь перестала вы­ходить за свои пределы. Творчество прекратилось. История челове­ка завершилась, началась постистория. Человечество стало стадом блаженных животных без неудовлетворенности, без устремленно­сти в будущее. Ужасы и страдания исторического периода вспо­минаются как темные века человечества. И тогда может оказаться, что тот или другой из этих блаженных людей почувствует влечение к этим темным векам, к их несчастьям и их величию, и вынудит остальных вновь начать историю.

Эта воображаемая картина показывает, что мир без динамики силы, без трагедии жизни и без истории — это не Царство Божие, не полнота человека и его мира. Полнота связана с вечностью, и ника­кое воображение не способно представить вечное. Но фрагментар­ное предвосхищение возможно. Церковь сама есть такое фрагмен­тарное предвосхищение. И есть группы и движения, которые хотя и не принадлежат к видимой Церкви, представляют нечто, что мы можем назвать «латентной Церковью». Но ни видимая, ни латент­ная Церкви не являются Царством Божьим.

Вопрос, который много раз задавался и будет задаваться бесконечно­: почему всемогущий Бог, который является одновременно и Богом любви, допускает такие страдания? Либо Ему не хвата­ет любви, либо у Него не хватает силы. Как эмоциональный вы­брос, этот вопрос легко понять. Как теоретическое положение, он звучит довольно жалко. Если бы Бог создал мир, в котором физическое и моральное зло было невозможно, люди не облада­ли бы независимостью от Бога, которая предполагается в опыте воссоединяющей любви. Мир стал бы раем спящей невинности, инфантильным раем, но ни любовь, ни сила, ни справедливость не стали бы реальностью. Реализация потенциальных возможностей с неизбежностью включает отчуждение — отчуждение от нашего сущностного бытия, так чтобы мы могли снова обрести его в со­стоянии зрелости. Глупая мать так печется о благополучии своего ребенка, что держит его в состоянии вынужденной невинности и вынужденного соучастия в ее собственной жизни. Только подоб­ный такой матери Бог мог бы держать людей в тюрьме спящего рая. И, как и у матери, это была бы не любовь, а скрытая враждебность. И это не было бы проявлением силы. Сила Бога не в том, что Он не допускает отчуждения, а в том, что Он преодолевает его; в том, что Он принимает его, говоря символически, на себя, а не остается в мертвом тождестве с самим собой. В этом смысл древнего симво­ла соучастия Бога в человеческом страдании, символа, который в христианстве интерпретировался как Распятие того, кого называ­ли Христом. В этом заключается единство любви и силы в глуби­не реальности как таковой, силы, включающей не только творче­ский, но насильственный элемент, который приносит разрушение и страдание.

Сегодня две великие империа­листические системы, Россия и Америка, борются друг с другом как с позиции силы, так и с позиции своего призвания. Сознание Россией своего призвания основывалось на религиозном чувстве своей миссии к Западу - спасти разлагающуюся западную циви­лизацию с помощью восточного мистического христианства. Та­кие притязания были у славянофильского движения в XIX сто­летии. Сегодняшняя Россия имеет аналогичное сознание своей миссии к Западу и в то же время к Дальнему Востоку. Ее силовой напор, который в официальной контрпропаганде выглядит как стремление к мировому господству, невозможно понять, не при­нимая во внимание ее фанатичное сознание своего призвания. В этом отношении Россию следует сравнить со всеми другими империалистическими движениями. Сознание своего призвания у Америки было названо «американской мечтой»: установление земной формы Царства Божьего на новых началах. Прежние фор­мы деспотической власти были оставлены, и всё начали заново. В конституции и в живой демократии (в Соединенных Штатах это квазирелигиозные понятия) заключена воля к осуществлению того, что ощущается как призвание Америки. Вначале имелось в виду — только в Америке. Сегодня имеется в виду —в половине мира, а неявно подразумевается — во всем мире. Реальный силовой напор в соединении с этим ощущением призвания пока еще не выходит за определенные границы. Но историческая ситуация все больше и больше расширяет эти границы. И сейчас уже можно говорить о полуосознанном американском империализме.

Если любовь – это побуждение к воссоединению разделенного, то трудно сколько-нибудь осмысленно говорить о любви к себе. Ведь внутри единого самосознания нет реального разделения, сравнимого с отделением самоцентрированного существа от всех других существ. Несомненно, всецело самоцентрированное существо, человек, самоцентрировано только потому, что его «я» расщеплено на «я», которое является субъектом, и «я», которое является объектом. Но в этой структуре нет ни разделения, ни стремления к воссоединению. Любовь к себе – это метафора, и ее не следует рассматривать как понятие. Недостаток концептуальной ясности в понятии «любовь к себе» проявляется в том, что этот термин используется в трех разных и отчасти противоречащих друг другу смыслах. Он может означать естественное самоутверждение (например, любить ближнего как самого себя). Он может означать эгоизм (например, желание пользоваться всем для себя одного). Он может означать принятие себя (например, в том смысле, в котором человек принимается Богом). Устранение термина «любовь к себе» и замена его, в зависимости от контекста, понятиями «самоутверждение», «эгоизм» и «принятие себя» было бы важным шагом в направлении большей семантической ясности.

Отделение полностью индивидуализированного бытия от любого другого полностью индивидуализированного бытия – это полное отделение. Центр полностью индивидуализированного бытия недоступен для проникновения никакого другого индивидуализированного бытия, и его нельзя сделать простой частью более высокого единства. Даже как часть он неделим и поэтому он больше, чем часть. Любовь воссоединяет то, что самоцентрировано и индивидуально. Сила любви не есть нечто добавленное к уже завершившемуся иным способом процессу, но жизнь включает в себя любовь как один из своих основополагающих элементов. Осуществление любви и ее победа состоят в том, что она способна воссоединить живые существа, разделенные самым радикальным образом, а именно индивидуальные личности. Индивидуальная личность – это и нечто наиболее обособленное, и носительница наиболее сильной любви.

То, что мне абсолютно чуждо, не может ничего добавить к моей самореализации; оно может лишь разрушить меня, если затронет сферу моего бытия. Поэтому любовь можно охарактеризовать не как соединение чуждого, но как воссоединение отчужденного. Отчуждение предполагает первоначальное единство. Любовь проявляет себя как величайшая сила там, где она преодолевает величайшее разделение. А величайшее разделение – это отделение «я» от «я». Каждое «я» есть нечто соотнесенное с самим собой, и полное «я» – полностью соотнесенное с самим собой. Это независимый центр, неделимый и непроницаемый, и потому правильно называемый индивидуумом.

Онтология любви с очевидностью показывает, что любовь – это принцип справедливости. Если жизнь как реальность бытия есть по своей сути побуждение к воссоединению разделенного, то справедливость бытия есть форма, адекватная этому движению. Остальные принципы, вытекающие из этого основного принципа, служат связующим звеном между ним и конкретной ситуацией, требующей идти на риск для осуществления справедливости. Существуют четыре принципа, которые выполняют эту роль связующего звена. Первый из них – это принцип адекватности, а именно: форма должна быть адекватна содержанию. Всем известно явление, столь же древнее, как и человеческое законодательство: законы, которые были адекватными в прошлом, продолжают действовать, хотя их нынешняя неадекватность очевидна. Они не являются той формой, в которой возможны созидательные столкновения одной силы с другой и определяется подлинная сила бытия. Они не дают столкновениям стать созидательными, или, в терминах онтологии любви, препятствуют воссоединению разделенного. Законы, регулировавшие в какой-то период времени структуру семьи или ее экономические отношения, в наше время могут уничтожать семью и разрушать классовое единство. Возможность таких несоответствий между законом и реальным столкновением проистекает из того, что формы, в которых некогда выражалась сила бытия, имеют тенденцию к самосохранению даже после того, как они стали неадекватными. Так происходит даже в природе на более поздних этапах биологического развития: рудименты предшествующих этапов сохраняются. Это подкрепляется консерватизмом культурных и социальных институтов. В обоих случаях именно риск самотрансцендирования держит жизнь в рабской зависимости от испытанных институтов. Но безопасность, которую обеспечивают старые формы, достигается ценой несправедливости. А несправедливость, связанная с неадекватностью формы, в конце концов подрывает безопасность, и получается, что цена была уплачена напрасно.