Чапаев

Спайка была, разумеется, несравненная: тут люди знали друг друга десятки лет, часто были давними товарищами, многих связывали и родственные отношения, — в Куриловском полку служили, например, отец с пятью сыновьями. Бывали, пожалуй, и такие явления, что некогда близкие дружки вдруг разделялись, — один убегал с белыми, другой вступал красноармейцем в родной полк; бывали случаи и более разительные, когда члены одной и той же семьи раскалывались на две половины: одна к белым, другая к красным.

А за Фугасом, как водится, выскочил Пулемёткин и стал бестолково мять и жевать всем надоевшие и всем знакомые истины про «гидру контрреволюции»... Он мог болтать сколько угодно, если не оборвать, не одёрнуть... Проходит десять... двадцать... тридцать... минут, — Пулемёткин всё молотит. Его уже дёргали дважды за полу — не помогает. Надоел смертельно. А день морозный, красноармейцы давно переминаются с ноги на ногу... Замёрзли... Терпеть дальше нет возможности.

Ревком сообщил Лопарю, что делом ведает партийный комитет; а пришёл туда — отсылают обратно в ревком, ссылаются на какую-то несуществующую комиссию. По настоянию Лопаря, быстро назначили собрание, пригласили рабочих представителей, но от ревкома опять-таки не явился никто.

Нова Пошта и на работе в

Шевеление началось, как это водится, издавна, а работа, действительная организация праздника проведена была и оформлена за три-четыре последних дня.

Нередко в полках и так говорили, что «большевики-де — это товарищи и братья, а вот коммунисты — лютые враги»... Через два дня по приезде Клычкову пришлось даже публично кроить доклад на эту нелепейшую тему: «Какая разница между большевиками и коммунистами».

...в начале 1919 года под Уральском бились — и лихо бились, отлично, геройски бились — почти сплошь крестьянские полки, где или не было вовсе коммунистов, или было очень мало, да и то из них половина «липовых». В этих полках имела успех агитация, будто коммунисты — жандармы и насильники, будто коммунисты — жандармы и насильники, будто пришли они из города насильно вводить свою «коммунию».

А уж писать, так надо всё, понял? Частицу писать не имеет смыслу, один даже вред получится, потому как в обман людей введёшь...

...ребята стократ убедились, как, сознательно и бессознательно, мастерски обманывают железнодорожные заправилы по части отправки поездов: если скажут, бывало, что состав идёт «через час», — это уж, будь покоен, до завтрашнего дня не тронешься с места, а коли скажут «только наутро» — так и жди, что проскочит перед носом.

«Такого бурана, — рассказывали степняки, — не было уж много лет. Не иначе, — говорили, — бог послал его в наказание за холодные молитвы, за то, что храмы божии народ забвению отдаёт».
Говорили, — но уж видно было, что слова эти — пустые слова, одна фраза, ходячая и обычная, говорят же мужички больше для христианской вежливости, а сами ни на грош не верят тому, что говорят.

Чего выхваляться, будто очень всё-де красиво загибалось? И некрасиво бывало... Ты целые сутки не жрамши, скажем, да с походу, а тут хлеба куска не дают, — где же она, красота-то, уляжется? Перво-наперво словом: дай, мол, жрать хотим. А он тебе кукиш кажет. Дак в улыбку, што ли, с ним играть? Ну, тут под арест кого, а что пузо потолще — и в морду заедешь, где с ним рассусоливать...

— А ты жаловаться бы, — подсказал Терентий. — В совет иди, докажи, расскажи: ему, негодяю, живо усы-то подкрутят.
— Да, подкрутят, — упадочным голосом сглушил мужичок и безнадежно прихлопнул по крупу вожжами, – того гляди, подкрутят: сам как раз и угодишь, куда не надо…
— Ну, что это чушь-то молотишь? — осердился снова Лопарь.
— Не молотишь, а так точно навсегда, — сокрушенным голосом сказал возница, и голова у него, словно у мертвой птички, свесилась на сторону.

— Чёрт-те знает што! — в раж входил Лопарь. — Выдумает себе вот человек какую-нибудь историю, да и верит в неё. Верит тебе и верит, что ты станешь делать?

Дальше события заскакали белыми зайцами.

Ах, песня, песня, что можешь ты сделать с сердцем человека!

Старого нет — и нового нет. Где же голову приклонит беззащитный человек? И кто распалил этот огненный вихрь?
Ах, большевики? Так это ихняя бражная вольница не даёт покоя, так это от них наше лютое горе?
Того не могли понять, что новая власть на разгульную вольницу только-только вила в те дни жгутовый аркан.

Остро в те дни ощутил человек, что мало иметь ему только пару светлых глаз, только два тончайших и чутких уха, две руки, готовых в работу, и голову одну на плечах, и сердце в груди одинокое. В те нечеловеческие дни тяжко было человеку.

Увидимся ли снова когда? Станем верить, что да! Но если и не будет встречи — что тужить: революция не считает отдельных жертв.