Цитаты из книги Бог дождя

...мне вообще отношения между человеком и Богом представляются по-другому все эти институты – это человеческое Бог гораздо шире Господь Вседержитель разве можно его ограничить канонами законами ограничить Творца Вселенной нашими убогими представлениями но аня вот не получилось у человека идти этим путем и тогда он остается наедине с Богом и что ж – Бог его примет такого Бог ему скажет: иди иначе иди как умеешь Я все равно с тобой и желаю тебе спастись! отношения человека с Богом неизмеримо глубже многообразней чем их представляют официально...

...мне иногда кажется если б я был не один темные силы не подступали бы ко мне так близко...  

А я, я верю в человека. И верю, что жизнь каждого человека, да и человечества в целом, не бессмысленна, не напрасна, что и в самой цивилизации не одно только удаление от Бога, но и прославление Его и хвала Его величию. И хотя земной мир все-таки погибнет, история завершится, она тоже имеет глубокий смысл, и конец всему все-таки не смерть, а жизнь, потому что Христос приходил и воскрес. И я не понимаю, почему из всех тем у монашества любимая – бесы искушения, я этого не понимаю. Почему с такой охотой говорят о мраке и молчат о свете? – Наверное, они просто не знают. – Они не могут не знать, мы все все знаем! А те, кто еще не разобрался, кто только пришел в церковь, с ними надо говорить особенно бережно. Вот они пришли в храм из этой жестокой, из этой невыносимой жизни, отчаявшись, все переломанные, изорванные, в общем-то уже ни на что не надеясь, пришли, зашли, заглянули – и снова их пугают все теми же байками про геенну огненную. И человек зажимается, даже если становится церковным, окрадывает себя, потрясенность своей греховностью – это ведь только первый шаг, но для большинства и последний. Однако есть и вторая мера, высшая ступень – сыновства, усыновления Господу. Там страха быть уже не может! – Совершенная любовь изгоняет страх? – Да о нем тогда и помину нет! «Не боюсь Бога, потому что люблю Его». Антоний Великий говорил. Разве это убеждает меньше? Значит, совсем не обязательно запугивать людей адом, можно указывать им на любовь Божию, открывать ее, и если человека коснется хоть язычок этого пламени, понимания, что Бог есть любовь, он сам устрашится того места, где Его нет, сам устремится прочь – к любящему Господу, к Спасителю, к небу. – Почему же тогда все-таки… – Да потому что это гораздо труднее, Аня! Проповедовать путь любви, тут уже одним словом не обойдешься, нужны дела, а страх наказанья понятней, ближе, и… страх действует! Но страх для немощного, а человек столько раз доказывал, как он может быть велик, к величию и надо обращаться, образ Божий искать в закоулках души, а не шантажировать слабости и падшесть человеческого устроения. Страх – это ведь всегда хоть маленький, но шантаж, торг. 

Христос создал Церковь такую глубокую что она вмещала в себя весь мир всю вселенную но люди ж не могут они маленькие куда им вселенная и Церковь Христову! превратили в organization нарисовали эти ватерлинии сюда нельзя туда тоже и вместо того чтобы свет свет миру эти ватерлинии аня невозможно ты просто не знаешь а каждый священник с этим сталкивался совесть – глас Божий говорит одно, официальное церковное мненье – совершенно другое получается все мы в партии – разве официальное мнение – это не голос всеобщей совести – не знаю чей я не знаю чей я просто иногда хочу думать но понимаешь как это страшно додумывать до конца доходить до конца не слушать этого искусительного голоса потому что не наоборот а это-то и есть голос искусителя: не думай не думай надейся на Господа на церковноначалие надейся и не думай мысли 

Она снова входила в жесточайший ступор. И все чаще ей казалось: православие, ее православие, разумеется, – лишь обольщение, самообман. Острота проклятого вопроса была приглушена на время, погашена новыми впечатлениями и образами, которые, однако, его не разрешили, не разрушили. Да, теперь жить она не могла без служб, праздников, исповедей, причастия – безо всего этого множества неуловимых словом радостей души, которые хорошо знает каждый имеющий веру, но даже эта горячая волна церковной жизни не решала проблемы главной. Смысла не было все равно. Господь был, а смысл? Не было. Жизнь ее не имела никакого смысла. Как, как такое возможно? Ведь еще недавно она твердо знала, что смысл – всего лишь в приближении к Богу, в очищении души, служении, что и деловто всего – спасаться. Но теперь все эти еще недавно такие убедительные максимы обратились в прах общих истин, никакого отношения не имеющих к ней, к ее собственной жизни, которую она живет каждый день. 

…её хвалили и другие, мирок этот был тесен, и вот уже совершенно незнакомые люди раскланивались с ней с мягкой улыбкой: они о ней слышали, а возможно, даже читали! И чем дальше, тем драгоценнее делалась ей эта эфемерная литературная деятельность, потому что на самом-то деле: чем дальше, тем в большую зависимость она впадала, и лишь эти никем не читанные рецензии на нечитанные же книги, эти вымученные, чаще одобрительные (для ругани всегда не доставало веры в свою правоту) обзоры, тем более статья о Бродском, которая и принесла ей относительную известность, превращались в вещественное доказательство, что у неё есть, есть и другая жизнь, что она живёт и другим тоже.