Ребекка

Мелочи, бессмысленные и глупые сами по себе, но я не могла их не видеть, не замечать, не чувствовать.

Она знает, какая у Ребекки улыбка, какого цвета глаза, мягкие или жесткие у нее волосы. Я не знаю ничего, я никогда ни о чем не спрашивала, но порой Ребекка казалась мне такой же реальной, какой она была для миссис Дэнверс.

"Мэндерли больше нет."

Когда мы испытываем большое потрясение — теряем близкого себе человека или, скажем, лишаемся руки, — мы, думается мне, сперва ничего не ощущаем. Если нам ампутировали руку, в первые минуты мы не знаем, что ее у нас нет. Мы чувствуем свои пальцы. Мы растопыриваем их, машем ими в воздухе, одним за другим, а у нас уже нет ни пальцев, ни руки.

I suppose sooner or later in the life of everyone comes a moment of trial. We all of us have our particular devil who rides us and torments us, and we must give battle in the end. We have conquered ours, or so we believe.

Должно быть, у меня суетная, слабая дурочка, мещанский страх перед сплетнями, как у всех зарядных людей.

Люди любят распространять самые невероятные слухи, лишь бы для этого был маленький повод.

– У вас редкая и очень красивая фамилия.
– Мой отец был редким и красивым человеком.

Я не могла бороться с мёртвой Ребеккой. Она была сильнее меня. Если бы Максим любил какую-нибудь живую женщину, ездил бы к ней в гости или обедать, иногда оставался у неё ночевать, я могла бы бороться. Эта женщина могла бы состариться, надоесть ему, стать безразличной, и тогда моя победа была бы полной. Но с мертвой Ребеккой я бороться не могла. Она продолжала оставаться молодой, прекрасной и обаятельной, и это было непоправимо.

У меня нет гордости. У меня нет характера.

Мы не будем говорить о Мэндерли. Я не расскажу о своём сне . Ибо Мэндерли больше нам не принадлежит . Мэндерли больше нет.

Максим улыбнулся мне, поднеся ко рту чашку чая, затем протянул руку за газетой, лежавшей на кресле. Улыбка должна была вознаградить меня. Как Джеспера — если погладить его по голове. Хороший пес, хороший… А ну, на место, и больше меня не тревожь.

В распустившейся розе есть что-то неряшливое, что-то грубое и вульгарное, как в толстой краснощёкой бабе с растрёпанными волосами.

-Почему ты обращаешься со мной так,точно мне шесть лет?
-А как ты хочешь, чтобы я с тобой обращался?
-Как другие мужья обращаются со своими женами.
-Колотил тебя, ты хочешь сказать?

Я знаю, что плакала той ночью, плакала горькими слезами юности, которых у меня больше нет. После двадцати лет мы уже не плачем так, зарывшись лицом в подушку. Биение пульса в висках, распухшие глаза, судорожный комок в горле. Отчаянные попытки утром скрыть следы этих слез, губка с холодной водой, примочки, одеколон, вороватый мазок пуховкой, говорящий сам за себя. И панический страх, как бы опять не заплакать, когда набухают влагой глаза и неотвратимое дрожание век вот-вот приведет к катастрофе.

В пустом доме может быть так же одиноко, как в переполненном отеле. Беда в том, что он менее безлик.

Мне так хотелось выпить чай в саду под каштаном.