Залпы с берега

Гитлеровские войска, не считаясь с потерями, стремились овладеть ораниенбаумским пятачком - небольшим участком побережья Финского залива. Автор книги - командир батареи двенадцатидюймовых орудий - пишет главным образом об артиллерийстах, о том, как они обеспечивали оборону ораниенбаумского пятачка, подавляли вражескую артиллерию.

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,0

1 оценка

5
0%
4
100%
3
0%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 2Хотят прочитать 3

Рецензии

JohnMalcovich6 февраля 2019 г.
«— Как у вас с питанием, товарищи? — задал Жданов вопрос, традиционный для каждого начальника, начинающего разговор с бойцами. Наши артиллеристы никогда не теряли чувства юмора: «— Питание хорошее, товарищ Жданов, можно сказать, избыточное. Когда добавку дают, даже хлеб остается. А его, конечно, мы тоже съедаем.»
«Подойдя к этажерке, я взял томик Ленина и на чистом листе написал: «Оставляем остров непобежденным. Мы скоро вернемся, и вы, фашисты, дорого нам за все заплатите. Лейтенант П. Мельников. 27 октября 1941 г.».

Петр Егорович Мельников
После училища получил назначение в один из фортов Кронштадта, форт «Р». Там он стал сперва заместителем, а затем и начальником одной из артбатарей. Батарея была вооружена специальными орудиями. «Эти орудия не для того, чтобы разбрасывать свои полутонные снаряды по каким-нибудь сухопутным целям, которым достаточно полевой трехдюймовки. У них иное предназначение. Их залпы с беспощадной точностью настигают любой корабль еще до того, как он покажется на горизонте. Перед ними бессильна броня любого линкора — снаряды пронижут ее раньше, чем сам дредноут сможет открыть огонь.» После короткой войны с Финляндией его переместили на острова Бьерке. С этого места начинается словно калька с других книг про артиллерийские базы СССР на островках Балтики. Бессмысленное перемещение орудий, строительство укреплений на новом месте, и все для того, чтобы спустя пару месяцев, и не всегда после героической борьбы, оставить все противнику. «Опыт первой мировой войны подсказывал: нужна подвижная артиллерия, железнодорожные батареи или, что еще лучше, не связанные с постоянной колеей батареи на механической тяге. Но взгляд руководящих специалистов на этот счет был консервативным. Считалось, что достоинства подвижных батарей перечеркиваются таким их недостатком, как малая живучесть, уязвимость от неприятельского огня. А пока военно-инженерная мысль остановилась на компромиссном решении, состоявшем в строительстве стационарных батарей на временных деревянных основаниях. Оно, это строительство, занимало не месяцы, а дни.» Суть работы заряжающих сводилась к тем же манипуляциям, которые проделывали и артиллеристы при царе. Вот как тренировались заряжающие батареи Мельникова: «Снарядный подхватывал пятидесяти пятикилограммовую болванку снаряда и кидал ее на лоток. Прибойничный длинным шестом с утолщением на конце — прибойником энергично досылал его в казенник. Зарядный клал на лоток толстую медную гильзу, и она отправлялась тем же путем вслед за снарядом. Замковый закрывал замок. С грохотом и лязгом снаряд и гильза летели вниз. Потом всю эту операцию производили заново. А сержант с секундомером в руках день ото дня добивался повышения темпа и большей продолжительности в работе. Такой тренировке мог позавидовать тяжелоатлет.»
Учения на батарее сводились к стрельбе по мишени, имитирующей вражеский крейсер, который полз с черепашьей скоростью. Войну Мельников и другие моряки встретили с радужными мыслями. Мозги были так промыты пропагандой политруков, что автор сам пишет следующее о своих ощущениях: «За несколько недель Красная Армия, конечно же, продвинется далеко вперед, на территорию врага. Батареи Бьёркского архипелага окажутся в глубоком тылу. Нас, естественно, перебросят на запад, и мы обоснуемся на захваченном у фашистов побережье. Может быть, там удастся пострелять, обеспечивая наступательные операции наших кораблей. Но, скорее всего, дело до этого не дойдет — немецкий пролетариат не потерпит преступной войны против социалистического государства и сбросит гитлеровскую клику...»
Но все оказалось совсем не так. Скоро все батареи вернули в Кронштадт. Немцы и не собирались вводить свои корабли в Финский залив, а просто заполнили его минами разных конструкций. Вся война батарей свелась к одиночным выстрелам по артиллерии противника, обстреливающей Ленинград. Периодически политруки в приказном порядке забирали группы лучших матросов на фронт. Иногда приходилось прикрывать выходящие из залива наши подводные лодки, но финны редко обстреливали их. Да и зачем обстреливать их на виду у батарей Кронштадта, если можно было подорвать их позднее на выходе из фарватера? Тем более, что все фарватеры были хорошо известны врагу и заминированы. «Огорчали нас и дела у подводников. Мы успешно обеспечили переходы лодок на запад, к Лавенсари. Но встретить нам довелось только «Щ-303», которой командовал капитан 3 ранга Иван Васильевич Травкин. Напрасно ждали мы возвращения «Щ-406» и других подводных кораблей, направлявшихся в боевые походы на балтийские коммуникации врага. Обеспечивать их обратные переходы нам так и не пришлось. Немцы весной этого года многократно усилили противолодочный рубеж, буквально перегородив Финский залив от берега до берега. Ни одной лодке прорваться в Балтику не удалось. Все они, кроме «Щ-303», погибли при форсировании противолодочных позиций.»
Да и о чем можно говорить, если моряки не были приучены стрелять по земным целям? «Перед войной мы учились стрелять по морской цели. Именно такая задача отрабатывалась на многочисленных учениях и тренировках. Стрельба же по закрытым наземным целям ведется совсем иными методами. В чем-то она, может быть, проще морской стрельбы, а в чем-то значительно сложнее. Для нее нужна специальная организация разведки и корректировки, нужны планшеты, выполненные в определенных масштабах, вспомогательные таблицы и графики.
Ничего этого у нас не было. Конечно, и раньше возможность ведения огня по наземным объектам не исключалась. На командирских занятиях в мирное время мы решали такие задачи, чтобы не утрачивать разносторонности в своей профессиональной подготовке. Но решали-то не всерьез. Дистанцию до цели и направление на нее определяли только по карте, что для настоящей боевой стрельбы не гарантировало надежного успеха.»
Остается только догадываться, о чем в реальности думал Петр Мельников, когда ему запрещали тратить снаряды (привет от Трибуца); когда забирали лучших людей на московское направление, которое официально не существовало… «— Есть, — отвечал я без особого энтузиазма, но и без лишних огорчений. Как поступать в таких случаях, было известно. Какой же командир отдаст в спецкоманду по-настоящему лучших людей? Капитан, видимо, понял ход моих мыслей:
— Смотри, я говорю «лучших» без дураков. — И, понизив голос, добавил: Балтийцы формируют два дивизиона для московского направления. Понял?
— Но ведь такого направления нет...
— Знаю, что нет. Но дивизионы эти будут прикрывать дальние подступы к Москве. Так что дело не в названии. И говорю я это для тебя, понимаешь, только для тебя, чтобы знал, каких людей надо подобрать.»
Иногда, Мельников не мог сдержать крик души: «К этому ли готовились мы, готовились честно, не жалея сил, выполняя все, чего от нас требовали, чему учили?» Может быть, в глазах некоторых из бойцов я один из виновников всего происходящего? Ведь это из моих уст не раз слышали они, что война будет победной, наступательной, не такой уж страшной. И вот теперь их призывают добровольно идти в пеший строй не для того, чтобы гнать врага, а для того, чтобы отбиваться, закрывать собою брешь в обороне.»
Вся война и оборона Ленинграда свелась к огромным потерям во время передислоцирования войск на острова и с островов. Взрыв башен, запланированный на момент отхода войск, состоялся раньше, погибли люди, и противник лишь чудом не догадался о том, что происходило на советских базах. А может быть, ему просто удобней было обстреливать конвои судов, беззащитные от авиации и идущий малым ходом? С наступлением зимы, защитники крепости строили дополнительные крепости из льда! «Перед фортом возводилась сплошная двухметровая стена из снега с прорубленными в ней бойницами. Стену заливали водой. Из дерева сооружались утепленные будки, которые тоже засыпались снегом и покрывались ледовым панцирем. Это были долговременные огневые точки.» Но противник и не думал атаковать. Тем временем: «Хлебный паек для военнослужащих сокращался до 350 граммов в в сутки, для рабочих — 250, для служащих и иждивенцев — 125. Чувство голода стало непреходящим. Есть хотелось всегда — и когда ложились спать, и когда вставали. Но никто из бойцов не сетовал на недоедание. Все помнили о страшной цифре — 125. На этой норме жила значительная часть ленинградского населения. И все сходились на одном: «С таким харчем, как у нас, воевать можно».
Вдобавок, чьим-то приказом сверху, форт был заминирован и матросам приходилось воевать, не обращая внимания на мины, лежащие возле артпогреба. «…какой в этом смысл? Да и вряд ли это поднимает моральный дух на батарее.
— Конечно, — согласился Пономарев, — у некоторых это вызывает невеселые мысли. Мины уверенности не прибавляют. Но многие свыклись. Да и на глаза они попадаются далеко не всем. Но упомянуть про мины я не забыл. Коптев и Румянцев переглянулись и промолчали. Я понял, что вопрос этот находится не в компетенции командира форта.»
Ну, а самым ужасным было то, что «на каждую стрельбу мы должны получать разрешение командующего флотом или начальника береговой обороны. Нам позволяют решать только наиболее важные огневые задачи.» Вот такая война…
Людям просто не давали воевать. А ведь они рвались в бой, изучали тщательно все цели. «На каждую цель, входившую в сектор обстрела, мы заводили специальное описание — так называемый паспорт. Паспорт такой, например, цели, как вражеская батарея, должен был содержать в себе следующее: ее координаты, калибр и дальность стрельбы, активность, с которой она действует, какими снарядами и какой район больше всего обстреливает, ее обычный темп стрельбы и результативность огня, инженерное оборудование огневой позиции, дистанцию до нее и азимут». Но руководство это не ценило, а продолжало забирать людей планомерно со всех батарей, словно готовя Ленинград к сдаче. «А потом еще и еще к командованию форта поступали запросы: «Можете ли, товарищи, поделиться людьми? Взвесьте свои возможности. Очень нужно!» И снова артиллеристы и пулеметчики, электрики и механики, коки и строевые уходили кто под Москву, кто на другие участки великой битвы. Но с каждым разом все труднее удавалось находить «излишки» в подразделениях. Всего с форта ушло свыше трехсот человек. Дальнейшее изыскание «внутренних резервов» могло обернуться латанием тришкиного кафтана.» А кроме это ведь были и потери в людском составе от голода и вражеского огня! Кстати, блокада – блокадой, но «как и на кораблях, на форту свято соблюдался традиционный закон флотского гостеприимства. Если гость случался во время обеда или ужина, не пригласить его к столу было немыслимо. И столь же немыслимым казался вопрос к нему насчет продовольственного аттестата. Выкраивать же на комсоставском камбузе порцию для гостя, а часто и не для одного, так, чтобы это не очень отражалось на блокадной норме красногорских командиров, было необычайно трудно.»
А еще, «часть береговых железнодорожных батарей была включена в состав войск фронта. Армейские командиры обрадовались пополнению. Но использовали батареи подчас неправильно как с тактической, так и с технической точки зрения. Армейцев увлекала возможность нанести противнику удар помощнее, почувствительнее, так сказать, с избытком. При этом не учитывалось, что морские пушки выдерживают меньшее количество выстрелов, чем полевые, и что их снаряды предназначены не для всяких целей. В общем, применяли их там, где и дистанции, и объекты ударов позволяли с успехом использовать обычную полевую артиллерию.»
Чтобы моряки на батареях не сильно возмущались тем, что их сдерживают и не дают стрелять по врагу, к ним периодически приезжали высокие и чины и вели пропаганду такого типа: «Недалек день, товарищи, когда Ленинград и войска получат все в необходимом количестве с Большой земли. Но и тогда нам еще придется жить экономно. Вы знаете, сколько стоит каждый ваш выстрел?
Кто-то из краснофлотцев быстро ответил:
— Один боевой выстрел стоит два трактора!
— Вы молодцы, что ведете счет на трактора. Война — неестественное состояние общества. Полезно помнить, что, когда мы разобьем фашистов, большинство из вас вернется к мирному труду.»
Вот такая логика войны. Кстати, говоря про логику, следует упомянуть, что первым поездом, доставившим продовольствие ленинградцам после прорыва блокады, стал продовольственный эшелон аж из Челябинска! Ближе не нашлось продуктов?
Перевели Петра Егоровича после снятия блокады вместе с батареей в Эстонию. Но там уж и воевать было не с кем. А вскоре и война закончилась. Для Мельникова и многих других, вероятно, эта война оставила слишком много вопросов без ответа. Да и для многих думающих людей. Аминь!
Читать далее
3
220

Все рецензии

Цитаты

JohnMalcovich6 февраля 2019 г.
Поодаль похоронная команда собирала в одно место трупы гитлеровцев. К нам подошел старшина команды.
— Вы бы посмотрели, — сказал он, — как эти звери обходятся со своими покойниками. У кого пальцы отрезаны, у кого челюсти выбиты. Это те, кто уцелели, охотились за золотом — кольца, зубы.... Тьфу, смотреть тошно.
Мы все-таки вылезли из машин и посмотрели: старшина ничего не преувеличил.
0
128
JohnMalcovich6 февраля 2019 г.
Огорчали нас и дела у подводников. Мы успешно обеспечили переходы лодок на запад, к Лавенсари. Но встретить нам довелось только «Щ-303», которой командовал капитан 3 ранга Иван Васильевич Травкин. Напрасно ждали мы возвращения «Щ-406» и других подводных кораблей, направлявшихся в боевые походы на балтийские коммуникации врага. Обеспечивать их обратные переходы нам так и не пришлось. Немцы весной этого года многократно усилили противолодочный рубеж, буквально перегородив Финский залив от берега до берега. Ни одной лодке прорваться в Балтику не удалось. Все они, кроме «Щ-303», погибли при форсировании противолодочных позиций.
Читать далее
0
125
JohnMalcovich6 февраля 2019 г.
Вскоре на рукавах наших кителей, на месте споротых нашивок, остались темные пятна не выцветшего сукна, а на плечах появились погоны из желтого шелка, заменявшего золотую канитель, с красными просветами и такой же красной опушкой.
Впрочем, и само слово «офицер» все чаще фигурировало в военном лексиконе. Два с лишним десятка лет слово это было почти бранным. В него вкладывался совершенно четкий классовый смысл. Если офицер — то либо царский, либо белый; эти эпитеты подразумевались сами собой. С началом войны, когда речь заходила о солдатах и офицерах, то было ясно, что имеется в виду противник
Читать далее
0
132

Все цитаты

Подборки с этой книгой

Все подборки