Mary

Очень недолго продолжалось подлинное его увлечение, то состояние его души, при котором Людмила ему представлялась в обольстительном тумане, состояние ищущего, высокого, почти неземного волненья, подобное музыке, играющей именно тогда, когда мы делаем что-нибудь совсем обыкновенное -- идем от столика к буфету, чтобы расплатиться,-- и превращающей это наше простое движенье в какой-то внутренний танец, в значительный и бессмертный жест.
Эта музыка смолкла в тот миг, когда ночью, на тряском полу темного таксомотора, Людмила ему отдалась, и сразу все стало очень скучным,-- женщина, поправлявшая шляпу, что съехала ей на затылок, огни, мелькавшие мимо окон, спина шофера, горой черневшая за передним стеклом.
Теперь приходилось расплачиваться за эту ночь трудным обманом, продолжать эту ночь без конца и бессильно, безвольно предаваться ее ползучей тени, которая теперь насытила все углы комнаты, превратила мебель в облака.

После ванны, как бы дурно он ни спал, Мартын проникался благодатной бодростью. В такие минуты мысль о смерти, о том, что когда-нибудь - и, может быть, - как знать? - скоро, - придется сдаться и проделать то, что проделали биллионы, триллионы людей, эта мысль о неминуемой, общедоступнйо смерти едва волновала его, и только постепенно к вечеру она входила в силу и к ночи раздувалась иногда до чудовищных размеров. Мартыну казалось, что в обычае казнить на рассвете есть миосердие: дай Бог, чтобы это случилось утром, когда человек владеет собой, - покашливает, улыбается и вот - стал и раскинул руки.