Mary

— В чем же, собственно говоря, символ? — хмуро спросил Ганин.
— Да вот, в остановке, в неподвижности, в темноте этой. И в ожиданьи.

Утро к ней не шло: лицо было бледное, опухшее, и жёлтые волосы стояли дыбом.

Страшно, — ох, страшно — что когда нам снится Россия, мы видим не её прелесть, которую помним наяву, а что-то чудовищное. Такие, знаете, сны, когда небо валится и пахнет концом мира.

Стрекотали кузнечики, по временам несло сладкой хвойной гарью, - и над черной Яйлой, над шелковым морем, огромное, всепоглощающее, сизое от звезд небо было головокружительно, и Мартын вдруг опять ощутил то, что уже ощущал не раз в детстве, - невыносимый подъем всех чувств, что-то очаровательное и требовательное, присутствие такого, для чего только и стоить жить.

Удивительно приятно выздоравливать после тифа. Лежишь словно на волне воздуха; еще, правда, побаливает селезенка, и выписанная из Петербурга сиделка трет тебе язык по утрам – вязкий после сна – ватой, пропитанной портвейном.

Он видел в зеркале, как солнечной раной раскрывалась дверь.

В действиях судьбы есть иногда нечто гениальное.

Он радостно сообщал, что «хулиган» происходит от названия шайки ирландских разбойников, а что остров «Голодай» не от голода, а от имени англичанина Холидея, построившего там завод.

Из-за того что Россия так необычайно далека, а тоска по родине остается на всю жизнь твоей безумной спутницей, с патетическими причудами которой привыкаешь мириться при чужих, я не стыжусь признаться, что в моей привязанности к моей первой книге есть доля болезненной сентиментальности.

Подумать только, что неделю я смотрю на снег, белый, холодный снег. Холодно, жутко, тоскливо. И вдруг, как птица, прорежет ум мысль, что где-то, там, далеко-далеко, люди живут совершенно другой, иной жизнью. Они не прозябают, как я, в глуши маленького заброшенного хуторка…

В ее разговоре Мартыну главным образом нравилась влажная манера произносить букву "р", словно была не одна буква, а целая галерея, да еще с отражением в воде.

Почерк был мелкий, кругленький, словно бегущий на цыпочках. Под "ш" и над "т" были для отличия черточки; конечная буква бросала вправо стремительный хвостик; только у буквы "я" в конце слов трогательно загибался хвостик вниз и влево, как будто Машенька в последний миг брала слово назад; точки были очень крупные, решительные, зато запятых было мало.

... и теперь было страшно подумать, что его прошлое лежит в чужом столе.

Правда, я вовсе не был стыдлив и застенчив. Просто очень удобно жил в самом себе и ждал.

– Так, так, [...] В вас есть что-то хитрое, Левушка... Это хорошо...

– Что это с вами, Лев Глебович? Лицо у вас как-то светлее. Опять, что ли, влюблены?

- Сегодня же так скучно,скучно. Обидно, что дни уходят и так бесцельно, глупо,- а ведь это самые хорошие, лучшие годы.

"Стоило прикрыть глаза и вообразить футбольное поле или, скажем, длинные, коричневые, гармониками соединенные вагоны экспресса, которым он сам управляет, и постепенно душа улавливала ритм, блаженно успокаивалась, как бы очищалась, и, гладкая, умащенная, соскальзывала в забытье."

В небольших ромбах белых оконниц были разноцветные стекла: глядишь, бывало, сквозь синее - и мир кажется застывшим в лунном обмороке, - сквозь жёлтое - и всё весело чрезвычайно, - сквозь красное - и небо розово, а листва как бургундское вино. И некоторые стекла были разбиты, а торчавшие уголки соединены паутиной.