Vabzdžių gyvenimas

– Скажите, – спросила она, – вам нравятся французские фильмы?

– Нет, – по-военному сухо ответил генерал. – Мне не нравятся французские фильмы. Мне нравится творчество кинорежиссера Сергея Соловьева, особенно то место, где его бьют кирпичом по голове и он падает с табурета на пол.

Бедная обстановка комнаты, планшет для письма с узкими прорезями и накладываемой сверху картонке, неизменный стакан крепкого чая на столе, белая занавеска и фикус - все это трогало меня почти до слез, и в эти минуты я переставал думать, что все коммунисты хитрые, подловатые и основательные люди.

— Выходит, и я тоже мертвый? — спросил Митя.
— Конечно, — сказал Дима, — а какой же еще? Но тебе это хоть можно объяснить. А потому ты уже не
совсем мертвый.

" - Теперь ты уже не сможешь нести весь навоз в руках. У тебя теперь будет свой Йа , как у меня и мамы. "

"Как золотая капля меда мерцает сладостно Луна... Луны, надежды, тихой славы... Как много в этом звуке... Но в мире есть иные области, Луной мучительной томимы. Для высшей силы, высшей доблести они навек недостижимы... А в небе, ко всему приученный, бессмысленно кривится диск... Он управлял теченьем мыслей, и только потому - луной... Неуютная жидкая лунность..."

Столовая вокруг нас была тем космосом, куда жившие в прошлую смену запустили свои корабли, чтобы те бороздили простор времени над обеденными столами, когда самих создателей картонного флота уже не будет рядом.

– Поскольку нам с вами, ребята, предстоят еще довольно долгие отношения, можете называть меня «товарищ начальник полета», – сказал старичок. – Хочу вас поздравить – по итогам экзаменов и особенно собеседования, – тут старичок подмигнул, – вы зачислены сразу на первый курс секретной космической школы при первом отделе КГБ СССР. Так что настоящими людьми станете как-нибудь потом, а пока собирайтесь в Москву. Там и встретимся.

Митёк до краев наполнил темно-красной жидкостью стакан, из которого я только что пил чай, протянул его мне; словно войдя в ритм какого-то процесса, я подхватил стакан, поднес его ко рту и выпил, удивившись, насколько мало усилий надо приложить для того, чтобы сделать что-то впервые.

- В том-то и дело, - сказал Митя, - что лично во мне выбирают сразу
двое. И я даже не могу отделить их друг от друга. Не знаю, кто настоящий,
и не знаю, когда один сменит другого. Потому что оба вроде бы намерены
двигаться к свету, только по разным маршрутам. А делать они предлагают
совершенно противоположное.

Как будто все то, к чему мы с таким трудом пытаемся всю жизнь вернуться, на самом деле никуда и не исчезало. Как будто кто-то завязывает нам глаза, и мы перестаем это видеть.

К какому свету ты можешь лететь, если думаешь, что и так светло?