Мећава

... самое страшное на свете - когда казнят невинного человека. Эта казнь гораздо страшнее убийства. Ибо убийство совершает преступник. Но даже преступник, совершая убийство, даёт шанс жертве спастись. Жертва может убежать, вырвать из рук убийцы нож, позвать на помощь. Убийца может промахнуться, оступиться. Или просто ранить жертву. Когда же казнят человека, ему не оставляют никаких шансов на спасение. В этом ужас и беспощадность смертной казни.

«Интересная она все-таки... — думал доктор. — Как все быстро произошло... Но я ведь хотел этого? Да, хотел. И ни о чем не жалею...»
— Хорошая жена у мельника, — улыбался Перхуша.
Доктор кивнул.
— Повезло, — рассуждал Перхуша, привычно сдвигая шапку со лба. — Кому повезет, как говорят, у того и петух снесет. Вот, барин, как бывает: один человек добрай, да сердешнай, а с бабой не повезло. А другой пьяница да ругатель, а жена у него золотая.

Дураков много. А мудаков ещё больше.

"Какое чудо - жизнь! - думал он, вглядываясь в метель так, словно видя ее впервые. - Создатель подарил нам все это, подарил совершенно бескорыстно, подарил для того, что бы мы жили. И он ничего не требует от нас за это небо, за эти снежинки, за это поле! Мы можем жить здесь, в этом мире, просто жить, мы входим в него, как в новый, для нас выстроенный дом, и он гостеприимно распахивает нам свои двери, распахивает это небо и эти поля! Это и есть чудо! Это и есть - доказательство бытия Божия!"

Он вспомнил, как они с покойным отцом по осени резали камыш, а потом вязали его и крыли камышом избу. Каждый год на крышу подкладывали камыша. И крыша была толстой и теплой. А потом сгорела.

Он вдруг понял, что Перхуша, этот бесцельный, никуда не стремящийся человечек, с его разболтанной неторопливостью, с извечной мужицкой надеждой на авось и есть то, что препятствует пути доктора, его прямому движению к целю.

Угораздило напороться на эту пирамиду, - думал доктор, держась за спину самоката. - давно ю уже были в Долгом. Прав этот Козьма - сколько же ненужных вещей в мире... Их изготавливают, развозят на обозах по городам и деревням, уговаривают людей покупать, наживаясь на безвкусии. И люди покупают, радуются, не замечая никчёмности, глупости этой вещи... Именно такая омерзительная вещь и принесла нам вред сегодня... "

Я злого человека за версту объеду. Я как со злыднем столкнулся– словно заболею. Рвать тянет, будто падали наелся. <...> Не понимаю я, барин, зачем людям зло

Доктор хотел было на радостях закурить, но передумал: ему сделалось хорошо и без папиросы.

Вернусь – непременно напишу ей, сразу напишу, хватит играть в униженного и оскорблённого... Я не униженный и не оскорблённый... а она чудесная, она очень хорошая, даже когда ведёт себя как последняя дрянь...

Рот бы чайком попарить.

Костяк Перхушиного табуна составляли саврасые широкогрудые жеребцы с короткими, темно-рыжими хвостами, их было более половины, за ними шли каурки, караковые, восемь гнедых, четверо сивых, двое серых в яблоках и двое чалых – один вороно-чалый, другой рыже-чалый.

«Маленькие существа, а помогают нам в тяжелых, непреодолимых обстоятельствах… – подумал он. – И как бы я поехал без этих крошек? Странно… только на них и надежда. И никто больше не довезет меня до этого Долгого…»

"Это, братец, государственное дело. Не имеем права мы с тобой назад повернуть. Не по-русски это. И не по-христиански.
—Да это понятно…— Перхуша нахлобучил шапку.— С Христом."

Мерин, заслышав свое простое прозвище, заржал. А потом помочился на грудь Перхуше.

Лошади быстро успокоились и тоже смолкли. И лишь проказник чалый, забравшись хозяину мордой в рукав, покусывал его за руку.

Кое-как они улеглись. Лошади легли на них сверху, набились между ног, а некоторых Перхуша умудрился прижать к своей шее. С трудом освободив левую руку, он задернул сверху рогожу.