1941-1945. Говорят погибшие герои

Советская литература, документальное, письма, история Великой Отечественной...

Про что: эта книга, как тут указано, в СССР переиздавалась неоднократно, все время с обновлениями и дополнениями. Потому что здесь помещены последние свидетельства... письма, записки, надписи - людей, погибших на войне. И раз все время проводились поисковые мероприятия, появлялись новые находки и материалы, все это еще добавлялось в книгу.

Оформлено все это очень хорошо и информативно. Сам документ, далее пояснение - кто это писал, что с ним произошло. Если есть возможность, то помещена фотография. Ну и, в самом конце, что называется - атрибуция. То есть, обстоятельства при которых был обнаружен документ, все такое. Это все, конечно, не равно по объему - потому что иногда речь идет о каких-то широко известных личностях, совершивших что-то героическое, и тогда про них есть много материала, и это тут все излагается, хоть и в краткой форме. Молодогвардейцы, или партизаны и подпольщики, в таком роде. А иногда это просто какой-то боец, и про него только и удалось отыскать несколько строк информации - воевал там-то, погиб тогда-то. В некоторых случаях и этого не удалось установить - остались только эти последние строчки...

Чтение, конечно, невероятно тяжелое. Столько перенесенных страданий и боли... и в то же время столько мужества и твердости...
Я думаю, это надо знать всем. Особенно учитывая этот посыл, который пробивается сквозь толщу времени - люди, знайте о нас! помните о нас! (( Ведь значительную часть этого всего составляет именно информация... На стенах в тюрьме или концлагере, в тайно переданных записках - они перечисляли имена тех, кто там находился. Чтобы это все не пропало...

«Давно я не писал тебе, так как отправить письмо все равно не было бы возможности. Невозможно это и сейчас. Но я думаю, что написанное письмо все равно как-то дойдет до тебя, а ненаписанное – исчезнет бесследно. Вот я и сел писать».

«В боевой обстановке я вообще спокоен, а теперь к этой всегдашней уравновешенности прибавилось еще новое чувство. Гордость. Сознание того, что я прожил свою жизнь не даром, и если придется умереть, то не даром умру. 2 часа ночи. Сейчас получил донесение, что противник в 4км с левого фланга. Рудаков говорит, что мы стоим на пятачке на одной ноге – другую поставить некуда. А вот новое донесение. С левого фланга наших частей нет. Кругом мы держим оборону».

«Очень обидно, что мы не все сделали. Но мы сделали все, что смогли».

«Завтра я умру, мама. Мне хочется жить. Ведь я так мало сделала! Хочется жить, чтобы громить ненавистных фашистов. Они издевались надо мной, но я ничего не сказала. Не плачь, мама. Я умираю, зная, что все отдала победе. За народ умереть не страшно. Не могу больше писать: руки трясутся и голова не соображает ничего – я уже вторые сутки не кушаю, с голодным желудком умереть легче».

«Сам я беспартийный. Но если в бою прольется моя кровь, считайте ее кровью коммуниста».

«Я верю, что враг будет разбит и что победа будет за нами. Если же нет, уничтожайте врага, где и как сможете».

«…Когда сани тронулись, Смилин прокусил себе вену на руке, смочил кровью платок и, бросив его в толпу, прокричал: «Передайте это на память моим сыновьям!»

«Меня распинали, как Иисуса Христа. Били палками и шомполами, кололи иголками».

«Эх, как я хочу жить и рассказывать все это после победы».

«Мы живем в такое время, что прежде чем претендовать на счастье, необходимо завоевать его в жестокой борьбе и внести свою скромную лепту в общее дело».

«Буря и дождь пройдут и опять будет светить светить солнце. Также исчезнет и самая большая боль и горе, и настанет время, когда можно будет смеяться от всего сердца и быть счастливой. Жизнь красива такой, какая она есть. Украшают ее часто именно трудности».

«Помни, сынок, что человек никогда не познает великой радости, если будет стоять в стороне от всего».

«Из наших, кажется, только я один остался воевать, остальные пали смертью храбрых. Я поклялся отомстить за всех».

«Можете представить вы, с каким бесстрашием, с каким остервенением и бескрайним наслаждением я бы уничтожал этих гадов ядовитых, а ведь два года назад я боялся зарезать курочку».

«В отношении меня затишье. Я полагаю так, что нового они не добились, все пытки не увенчались успехом, и решили, видимо, 1 мая вывесить как «подарок» для народа. Тревоги //воздушных налетов// слышу, и для меня это большой и приятный концерт. Крепко всех целую».

«03.10.42 был допрос. Чувствую плохой исход дела, спешу в мыслях прожить всю свою короткую жизнь. Передач не носи. Я для расстрела и так хорош».

«Теперь я стал не тем, как ты знала меня. Теперь я весь облился фашистской кровью и чертовски стал похож на старика».

«В тюрьме сижу второй месяц. Меня били палками по голове. Жду расстрела. Труп мой будет в г.Острове за тюрьмой, у дороги. Будет надето, мамочка, мое шерстяное черное платье, теперь оно выгорело, и тобой купленная трикотажная красная кофточка».

«Меня могли бы упрекнуть, что я сражаюсь за тебя. А я не знаю, не могу разграничить, где кончаешься ты и начинается Родина. Она и ты слились для меня воедино. И для меня глаза твои – глаза моей Родины».

«Маруся, люби Родину, она тебя везде и всюду поддержит и спасет. Родина для нас – все».

«Вместе с семилетним сыном Марию бросили в камеру-одиночку. Ее пытали в присутствии сына. Дикие издевательства над матерью так подействовали на ребенка, что впоследствии он не мог уже оправиться от психического потрясения и умер».
***
«Под каким забором я буду зарыт, ты, наверно, никогда не узнаешь, да это и не нужно – та же земля покроет нас всех. Много не горюй – вечно еще никто не жил».