Михаил Булгаков. Роман, пьеса, повесть, рассказ

Пышут жаром разрисованные изразцы, черные часы ходят, как тридцать лет назад: тонк-танк. Старший Турбин, бритый, светловолосый, постаревший и мрачный с 25 октября 1917 года, во френче с громадными карманами, в синих рейтузах и мягких новых туфлях, в любимой позе – в кресле с ногами.

Я помню армии, бои, снега, столбы и на столбах фонарики... Хлудов пройдет под фонариками.

Когда человек с ума сходит, приходится применять силу. Все вы какие-то ненормальные.

Доллар! Великий всемогущий дух! Он всюду! Вон там, далеко, на кровле, горит золотой луч, а рядом с ним высоко в воздухе согбенная чеиная кошка - химера! Он и там! Химера его стережет!

Что со мной? Душа моя раздвоилась, и слова я слышу мутно, как сквозь воду, в которую погружаюсь, как свинец. Оба, проклятые, висят на моих ногах и тянут меня во мглу, и мгла меня призывает.

— На каком же языке служили, отцы родные, не пойму я?
— На божественном, тетка.

"Господи Иисусе, — подумал Николка, — нет, я проснулся, но сразу же сошел с ума, и знаю отчего — от военного переутомления".

"...Никакой сигнализацией вы не остановите того развала и разложения, которые свили теперь гнездо в душах человеческих".

Ну, не будь я краповый чёрт, если я на радостях кого-нибудь в монастыре не повешу.

а без любви ничего не сделаешь на войне

Если тебе скажут, что союзники спешат к нам на выручку, — не верь. Союзники — сволочи.

Я болен, я болен, только не знаю чем.

Улетающий в чёрное, потрескавшееся небо Бог ответа не давал, а сам Николка ещё не знал, что всё, что ни происходит, всегда так, как нужно, и только к лучшему.

Но капор обветшал, быстро и странно, в один последний год, и сборки осеклись и потускнели, и потерлись ленты. Как Лиза «Пиковой Дамы», рыжеватая Елена, свесив руки на колени, сидела на приготовленной кровати в капоте. Ноги ее были босы, погружены в старенькую, вытертую медвежью шкуру.

И все было по-прежнему, кроме одного - не стояли на столе мрачные, знойные розы, ибо давно уже не существовало разгромленной конфетницы Маркизы, ушедшей в неизвестную даль, очевидно, туда, где покоится и мадам Анжу. Не было и погон ни на одном из сидевших за столом, и погоны уплыли куда-то и растворились в метели за окнами.

Барабанчикова (садится, закутанная в попону, говорит кисло). Ты, интеллигент! Заткнись мгновенно! Здесь не Петербург, а Таврия, коварная страна. «Погоны»... «погоны»... Если на тебя погоны нацепить, это еще не значит, что ты стал белый! А ежели я себе звезду на голову надену, ты уж будешь передо мной плясать, «Интернационал» напевать? А если отряд переодетый? Тогда что?

Мысли текли под шелковой шапочкой, суровые, ясные, безрадостные. Голова казалась легкой, опустевшей, как бы чужой на плечах коробкой, и мысли эти приходили как будто извне и в том порядке, как им самим было желательно.

В квартире у них тепло и уютно, в особенности замечательны кремовые шторы на всех окнах, благодаря чему чувствуешь себя оторванным от внешнего мира... А он, этот внешний мир... согласитесь сами, грязен, кровав и бессмыслен, а наши израненные души ищут покоя вот именно за такими кремовыми шторами...

У зулусов жить – по-зулусьи выть… Международная вежливость, как говорится.

После авторитетного разъяснения Карася, что никому абсолютно не может быть вреден коньяк и что его дают даже малокровным с молоком, Василиса выпил вторую рюмку,