Беглые встречи

Живём на бегу мы. Постоянно куда-то торопимся, опаздываем. Всё, как-то наскоком, мимоходом, быстрей, быстрей. Да, часы-то не стоят на месте, тоже бегут, бегут. Вместе с ними и жизнь наше пробегает незаметно. Что делать, как остановить? Ох, сколько людей об этом уж писали, да толку-то... Пиши-не пиши, а часики бегут себе, бегут.
Потому и встречи наши в жизни в большинстве ведь мимолётны, на бегу, беглые встречи. Увидел человека один раз, мимоходом, и всё. Остаётся лишь память, да мысль, если человек стоящий, цель имеющий в жизни мимолётной, что заключается между двух цифр памятника на погосте... Об этом и рассказ Паустовского, умеющего всегда запечатлевать всё интересное, дающее повод размышлять. Его беглые встречи с людьми, как смысловые точки того главного, что нашу жизнь духовную и составляет.

Встреча первая.
Путешествовал писатель в 1958 году по Великолуцкой и Псковской областям. Деревень там множество, но остановился он в одной, что называется ЗВОНЫ. В гостинице же, как водится, захолустной, ничем не примечательной, в процессе ремонта находящейся, дожидался его старичок один, очень прелюбопытный человек-то оказался.

Да, в глубинке, да про Московскую консерваторию спрашивают! Не случайно ведь. Так и оказалось, что человек этот - выпускник той самой консерватории, да ведь по классу композиции! Композитор, значит он. Но, как понять, что он тут делает, уж больно обстановка, да и вид его не соответствуют .
А ведь он объезжает малые сёла и концерты там даёт для всех. Играет он сегодня Чайковского и Шостаковича через два часа в местной школе.

Вот, так и живёт он, Нет, не живёт, а себя людям несёт! Можно тут много умных да хвалебных слов сказать, а надо ли? Он, вовремя поняв свою малоталантливость, пошёл ведь к людям, что Московскую консерваторию в жизни своей вряд ли когда увидят, играет, к великой музыке хоть чуточку их приобщает. Наверно, памятник ему поставить надо уж при жизни, но сколько много же у нас таких вот бессеребренников! Жизнь свою положить для других - это ли не высшее призвание!

Встреча вторая.

Писатель видел, как они, рассевшись вкруг памятника, неспешно, тихо затянули песню свою. Протяжная и тоскливая песня цыганская звучала. Словно полёт души усталой над местами теми, что почитаемы каждым, кто в своём сердце искру искусства носит. Как звон далёкий, звучала эта песня на пушкинских камнях. Да, как тут того старенького композитора не вспомнить, что в гостинице деревни Звоны ему повстречался? Да, как тут про искусство, что нас всех роднит, мыслью ввысь не улететь? Объединяет оно эту песню цыганскую на могиле поэта со звуками старых, расстроенных пианино и роялей во всевозможных уголках России. Объединяет оно всех, кто душой не чёрств, кто искру свою другим даёт, а уж загорится ли у других - неведомо.

О "Чёрной шали" Пушкина тут тоже можно много сказать, собрав уж воедино и поэзию, и музыку, но надо ли? Кому интересно, сам стихотворение прочтёт, а мне пора уже свою рецензию заканчивать. Да, думается мне, что это вовсе и не рецензия на небольшой рассказ Константина Паустовского, а прото размышления и о тех людях, с кем встретиться ему там довелось, и об искусстве, что искры свои нам разбрасывает. Не все сердца зажигаются от искр этих, но те, которые загорелись, уж до самой смерти не гаснут. Наверное, так.

Интересные встречи случались у писателя в псковской области. Одна из них произошла на могиле Пушкина. Это была встреча с молодой цыганкой. Она сказала ему: "Спела бы я тебе "Черную шаль", дорогой, да нельзя. Горло болит."
Такого стихотворения у Пушкина я раньше не читала, поэтому разыскала его в сети. Оказалось, это весьма интернациональная история:

Гляжу, как безумный, на черную шаль,
И хладную душу терзает печаль.

Когда легковерен и молод я был,
Младую гречанку я страстно любил;
Прелестная дева ласкала меня,
Но скоро я дожил до черного дня.

Однажды я созвал веселых гостей;
Ко мне постучался презренный еврей;

«С тобою пируют (шепнул он) друзья;
Тебе ж изменила гречанка твоя».

Я дал ему злата и проклял его
И верного позвал раба моего.

Мы вышли; я мчался на быстром коне;
И кроткая жалость молчала во мне.
Едва я завидел гречанки порог,
Глаза потемнели, я весь изнемог…

В покой отдаленный вхожу я один…
Неверную деву лобзал армянин.

Не взвидел я света; булат загремел…
Прервать поцелуя злодей не успел.

Безглавое тело я долго топтал
И молча на деву, бледнея, взирал.

Я помню моленья… текущую кровь…
Погибла гречанка, погибла любовь!

С главы ее мертвой сняв черную шаль,
Отер я безмолвно кровавую сталь.

Мой раб, как настала вечерняя мгла,
В дунайские волны их бросил тела.

С тех пор не целую прелестных очей,
С тех пор я не знаю веселых ночей.

Гляжу, как безумный, на черную шаль,
И хладную душу терзает печаль.