Эрнст Никиш. Политические сочинения

Версаль для Германии несравненно более пагубен, чем «большевизм». Из-за Версаля обескровлена субстанция немецкого народа, Версаль это вообще смерть для Германии. Если большевизм и в самом деле яд, действие этого яда остановит свойственная немцу внутренняя сила самоутверждения, которая славяно-азиатскому влиянию всегда сопротивлялась с большим успехом, чем романскому. В конечном счете «немецкий большевизм» свелся бы к макиавеллизму, прибегнув к которому, Германия вполне могла бы взять верх над Западом.

Первое достижение Гитлера заключалось в том, что свои мощные демагогические инстинкты он связал именно с немецкими ценностями. Свои демагогические способности он обратил против самого того духа, из которого произросла демократия. Механизм демократии был запущен на немецкой почве для того, чтобы разрушить Германию; Гитлеру же удалось перенастроить его так, что он начал работать против своего создателя, против западного духа. Величайший демагог, коего когда-либо рождала Германия, превзошел всех соперников в том, что сделал своим собственным именно это, немецкое, дело, которое по своему внутреннему закону полярно противоположно демократическим силам современности. Он не стал способствовать упрочению чужеземного влияния, а, напротив, пробудил в немцах протест против него. Демагог, выступивший в поход против демократизма, стал разновидностью демократа, для которого демократия достигла своей последней границы, в котором она неистовствует против себя самой, попадает под свои собственные колеса, — демократа, в мозгу которого она вознамерилась совершить самоубийство.

Странно, что Никиш столь долго оставался терпи-мым к сталинизму, ему было известно, что советские историки-эмигранты Михаил Геллер и Александр Некрич называли советскую систему «самой бесчеловечной» из когда-либо существовавших на земле. По мнению Милована Джиласа «не существовало деспота более циничного и жестокого чем Сталин». Николай Толстой отмечал, что Гитлер в сравнении со Сталиным — это почти законопослушный человек. Адам Улам утверждал, что сталинский режим с 1936 по 1939 гг. был самым трагическим на земле.

Для спорта характерно то, что весь он сводится к одним лишь мнимым действиям, кажущимся маневрам. мнимой борьбе и мнимой победе. Совершая эти дей ствия, лишь со стороны кажущиеся значимыми, человек мобилизует все свои силы, максимально напрягается и выкладывается. При этом утрачивается чувство того, что вовсе не стоит вкладывать в такие действия все свои силы. Таким образом, спорт это школа, в которой учат бороться ни за что.

Это важно для политики. Когда человек «натаскивается» на совершение лишь внешне значимых спортивных действий, его не возмущает тот факт, что и в политике его направляют на совершение таких же мнимых действий.

Наконец, возникает еще одна разновидность массы. У нее нет ни индивидуальности, ни оригинальности. Ее отличительная черта не импульсивность и стихийность, а совершенная безликость. Эта масса характеризуется тем, что ее поведение можно просчитать максимально точно: такой массовый человек — это не некая стихия, а автомат. Теперь к массе принадлежат не люди из социальных низов: массовым человек становится потому, что он человек стандартизованный.

Прежняя «реклама» приобрела чудовищное влияние; отныне можно сделать «модным» совершенно всё, а не только женскую одежду. Если сегодня в моде мир, то рано или поздно после некоторых подготовительных мероприятий в моду войдет война. Масса — это просто некая материя, которую, по существу, презирают, потому что с ней можно делать все, что угодно. Лучшими в этом деле оказываются реклама и пропаганда. Есть прямая цель: сделать массу восприимчивой к пропаганде. Пропаганда в первую очередь обращается к радио. Всюду слышится один и тот же приказ, тот же лозунг, тот же призыв; на Земле больше нет уголка, до которого бы не долетал голос диктора. Это всеприсутствие направляющего голоса привело к тому, что Земля как бы уменьшилась в размерах. Больше нет никакой настоящей дали, исчезают отдаленные уголки, в которых прежде могла развиваться чудная самобытность. Национальные государства пережиток прошлого. Смешны границы, которые можно пересечь за несколько часов. Технические средства уже направлены на то, чтобы установить господство над земным шаром; правда, человеческое сознание еще не соответствует ходу технического времени. Человек, умеющий обращаться с

Нельзя отрицать, что фантазия тотального уничтожения — это фантазия мерзавца. Она лежит в той плоскости, на которой политика сводится к формуле «свой-чужой», то есть к той формуле, за которой еле-еле скрывается жажда экзистенциального уничтожения всего того, что выглядит иначе. Солдат меряется силами с врагом; его честь и слава состоит в том, чтобы достойно встретить сильного противника; он тщательно соблюдает признаваемые обеими сторонами правила борьбы, «скрещивая свой клинок с клинком врага» — в этом его рыцарское достоинство. Мерзавец хочет растоптать, подавить, выжечь и погасить все то, что создает для него какие-то трудности, что стоит у него на пути; он не выносит врага, не знает по отношению к нему никаких правил «честной игры», никакого рыцарского кодекса чести; его не пугает никакая низость и подлость, если она помогает добиться превосходства; он ведет одну только «войну на уничтожение».

Это плебейство в борьбе — воинствующая форма демократической эпохи, и она, разумеется, не может не претить солдату человеку аристократического инстинкта. Их противоположный полюс тотальная мобилизация: больше нет никого, кто не был бы захвачен войной. Война стала «делом всех», и тотальная мобилизация крайнее следствие демократических тенденций.

Еще до начала войны введенное в Германии правило крытого размещения артиллерийских расчетов воспринималось как некая дань трусости, и на заградительные щиты для орудий поглядывали косо. Что касается танка, то и в армиях Антанты его применение столкнулось с определенным сопротивлением со стороны военных: им казалось, что танк в большей степени отвечает лицу гражданскому с его потребностью укрыться и слепой жаждой уничтожения, чем солдату, бесстрашно рискующему своей жизнью. Солдат чувствовал, что такая война лишила его героического ореола; в ней больше не было настоящего размаха.

Еще в 1934 году регирунгсрат Симонейт писал в «Немецком оружии» о том, что на вдохновенную, безрассудно смелую, деятельную породу, героическую мораль и воинственный темперамент офицерства пагубно влияет дух техники.

Когда «тотальная мобилизация» любого человека превращает в солдата, солдат в определенной мере превращается в любого человека; он утрачивает ту привилегию, которая прежде наполняла его гордостью.

Быть солдатом больше не благородно, потому что больше нет никого, кто не был бы солдатом. Вклад любого гражданского лица так же высок, как вклад солдата. То чувство самоуважения, которое испытывает Ллойд Джордж, говоря о высшем генералитете, как раз и показывает, куда дует ветер: ореол, окружавший солдата, улетучивается.