Негодяи

Аларик ехал позади небольшого каравана и никак не мог отделаться от мысли, что Пирос имел в виду не то, что заведет себе другую жену, молодую.
На следующий день они все так же шли на север, и каждый раз, как менестрель оглядывался, он видел позади призрачный город, манящий. Он остался с Пиросом, стараясь не думать о парне, который пошел на зов, но никогда не достигнет города. Слова песни уже складывались в его голове, трагической сказки, которую хорошо петь длинными зимними ночами у пылающего очага, далеко, очень далеко от этих пустынь. Когда-нибудь он сможет спеть ее, не думая, что еще можно было сделать, чтобы у песни был другой конец.

На темноглазом мужчине было длинное одеяние, выгоревшее на солнце, а голова его была обмотана полосой грязной белой ткани в несколько слоев. Большая часть тех, кто собрался в таверне этим вечером, выглядели так же, но Аларик сразу понял, что это не один из обычных посетителей. Все болтали, выпивали, беззаботно смеялись, сажали себе на колени женщин, которые и сами были не прочь развлечься, безо всякого повода поднимали большие кружки, громко крича друг другу и хозяину заведения, стоящему за столом.

Хотя истоки их вражды до сих пор порождают споры, все сходятся в том, что сир Отто Хайтауэр, десница короля, исполнился великой неприязни к королевскому брату. Шуткоролевский, Грибок, утверждает, что ссора случилась тогда, когда принц Деймон лишил девственности младшую дочь сира Отто Алисенту, будущую королеву, но сия пошлая небылица не подтверждается более никем. Именно сир Отто убедил Визериса сместить принца Деймона с поста Мастера над монетой, а потом и Мастера над законами, очем ему пришлось пожалеть в самом скором будущем.

Но среди всей этой радости, коей все наслаждались и которую восхваляли, особняком стояла принцесса Рейнира, маленькая девочка, которую придворные певцы воспевали, как отраду королевства. Хотя ей минуло всего шесть, когда отец ее взошел на Железный трон, Рейнира была умна не по годам, горда и талантлива и прекрасна настолько, насколько могут быть прекрасны лишь отпрыски драконьего рода. Семи лет от роду, она стала наездницей дракона, отправившись в небеса на молодой драконихе, которую нарекла Сиракс, в честь богини прежней Валирии.

– Вот оно, – сказала Зара, поворачивая телефон так, чтобы мы видели экран. На нем был двор колледжа, заполненный полицейскими и агентами ФБР, репортерами, пытающимися снимать декана, которого вели вниз по лестнице к полицейской машине. Джека там нигде не было.
– Они все еще там? – мрачно сказала Кетт. – Ой.
Она повернулась к нам.
– Она говорит, что незачем нам домой ехать. Все уже кончилось. Поверить не могу, что мы такое пропустили.
– Особенно агентов ФБР, – подколола ее Зара.
– Точно, – сказала Кетт и вздохнула. – Вместо этого меня снял подонок.

А дома никто не захочет смотреть «Рождественское ограбление». Если я предложу в кино сходить, сестра настоит на том, чтобы мы пошли на «Гадкий Я – Рождество» с ее детьми, и мы весь день проведем у игровых автоматов, где они будут рубиться в «Убей Миньона», покупать набивных жирафов из «Мадагаскара» и ледянки с картинками из «Ледникового периода». А когда я вернусь учиться, «Рождественское ограбление» уже перестанут показывать. Да и вряд ли Джек волшебным образом появится рядом и сводит меня в кино, как обещал. Если я хочу увидеть его на большом экране, надо идти сейчас.

"В юности я был миловидным самодовольным ребенком-актером, когда вся Америка ждала меня в своих гостиных в качестве звезды ситкома «Фэмили Три». Однако, когда я вырос, то стал высоким, а голова продолжала расти даже тогда, когда тело перестало. Это называется педоморфоз – у меня необычно большая голова, а черты лица остались детскими, с курносым носом, большим лбом и необычно большими глазами.
А теперь я выгляжу особенно зловеще, поскольку для нынешней морально двусмысленной роли побрил и так лысеющую голову и отпустил бородку. Выгляжу так, что вряд ли кому-то понравится увидеть подобного субъекта выходящим из-за угла темной ночью."