Далекое близкое

Я никогда еще не был на большой судоходной реке и в Петербурге, на Неве, ни разу не замечал этих чудищ "бурлаков" (у нас в Чугуеве бурлакой называют холостяка бездомного).
Приблизились. О боже, зачем же они такие грязные, оборванные? У одного разорванная штанина по земле волочится и голое колено сверкает, у других локти повылезли, некоторые без шапок; рубахи-то, рубахи! Истлевшие - не узнать розового ситца, висящего на них полосами, и не разобрать даже ни цвета, ни материи, из которой они сделаны. Вот лохмотья! Влегшие в лямку груди обтерлись докрасна, оголились и побурели от загара... Лица угрюмые, иногда только сверкнет тяжелый взгляд из-под пряди сбившихся висячих волос, лица потные блестят, и рубахи насквозь потемнели... Вот контраст с этим чистым ароматным цветником господ! Приблизившись совсем, эта вьючная ватага стала пересекать дорогу спускающимся к пароходу... Невозможно вообразить более живописной и более тенденциозной картины! И что я вижу! Эти промозглые, страшные чудища с какой-то доброй, детской улыбкой смотрят на праздных разряженных бар и любовно оглядывают их самих и их наряды. Вот пересекший лестницу передовой бурлак даже приподнял бечевку своей загорелой черной ручищей, чтобы прелестные сильфиды-барышни могли спорхнуть вниз.

• Вот невероятная картина! - кричу я Савицкому. - Никто не поверит!

• Какой, однако, это ужас, - говорю я уж прямо. - Люди вместо скота впряжены!

Нo в Мюнxeнe, нecмoтpя нa пpeкpacнyю c внeшнeй cтоpoны Aкaдeмию, я в oднy c нeбoльшим нeдeлю дoшeл дo пoлнoгo oтвpaщeния к иcкyccтвy, дo пoлнoгo oтчaяния. Нe yгoднo ли пpoйтиcь в Кyнcтфepeйн* [Xyдoжecтвeннoe oбщecтвo] или — лyчшe — пo пocтoяннoй выcтaвкe в пpeкpacнoм кaзeннoм пoмeщeнии нa кopoлeвcкoм плaцy, пpoтив Пинaкoтeки... Здecь дaжe выyчившaяcя пocpeдcтвeннocть — бoльшaя peдкocть. Этo цapcтвo paзвязнoй бeздapнocти, aнapxиcтoв в живoпиcи. C лeгкoй pyки фpaнцyзoв-импpeccиoниcтoв, пoтoм дeкaдeнтoв, здecь paзвилacь и paзнyздaлacь чepнь живoпиcи. Ocoбeннo пpишлиcь пo cepдцy нoвыe пpaвилa этoмy лeгиoнy мaзил. Учитьcя — нe нaдo; aнaтoмия — чeпyxa; pиcyнoк — ycтapeлaя кaллигpaфия; дoбивaтьcя, пepeпиcывaть — caмoyничтoжeниe; кoмпoнoвaть, иcкaть — cтapый pyтинный идиoтизм... И пoшли пиcaть... Oднaкo жe для нoвoгo, для изoбpeтeния вo вcякoм poдe нyжнo твopчecтвo, a oнo — бoльшaя peдкocть вceгдa и вeздe; мнoгo мeждy людьми тoлькo низшeй, oбыдeннoй cпocoбнocти. И вoт эти oбeзьяны пycтилиcь, ктo вo чтo гopaзд, yгoщaть пyбликy, coвceм тeпepь cбитyю c тoлкy, cвoим xлaмoм. Рaзyмeeтcя, вce этo cтapo, cквepнo, бeзгpaмoтнo и, глaвнoe, бeздapнo, бeзвкycнo и этoгo мнoгo, мнoгo... Кaк нe oтчaятьcя!..

Но я все-таки обратился к Пороховщикову с просьбой разрешить мне прибавить в группу русских музыкантов Мусоргского и Бородина.
– Вот еще! Вы всякий мусор будете сметать в эту картину! Мой список имен музыкантов выработан самим Николаем Рубинштейном, и я не смею ни прибавить, ни убавить ни одного имени из списка, данного вам... Одно мне досадно – что он не вписал сюда Чайковского. Ведь мы, вся Москва, обожаем Чайковского. Тут что-то есть... Но что делать? А Бородина я знаю; но ведь это дилетант в музыке: он – профессор химии в Медико-хирургической академии... Нет, уж вы всяким му-сором не засоряйте этой картины!

Картины той эпохи заставляли зрителя краснеть, содрогаться и построже вглядываться в себя. Не угодно ли любоваться картиной Корзухина: пьяный отец вваливается в свою семью в бесчувственном состоянии. Дети и жена в паническом ужасе. Этот сумасшедший станет их бить по чем попало и чем попало. Ему ненавистен его собственный род! До чего одичал этот варвар! Что это за бессмысленное животное! Говорят, что «Неравный брак» Пукирева испортил много крови не одному старому генералу, а Н. И. Костомаров, увидав картину, взял назад свое намерение жениться на молодой особе... Памятна также всем картина Якоби «Привал арестантов».

Странно, что впоследствии, в разные времена, когда картиной моей «Бурлаки на Волге» была заинтересована либеральная часть общества, а консервативная ее так хаяла, бывали очень противоречивые столкновения отзывов. С удивлением выслушивал я многих лиц разных взглядов, положений и влияний.
Так, например, когда я был уже в Париже в качестве пенсионера Академии художеств, в мастерской А. П. Боголюбова встречал я многих русских, смотревших на меня с нескрываемым любопытством, не без иронии: «Ах, да, ведь вы знаменитость, слыхали, слыхали: вы там написали каких-то рыбаков.
Как же! Прогремели».

А министр путей сообщения Зеленой сразу начальнически напал на меня в присутствии Боголюбова у него же в мастерской:
– Ну, скажите, ради бога, какая нелегкая вас дернула писать эту нелепую картину? Вы, должно быть, поляк?.. Ну как не стыдно – русский?.. Да ведь этот допотопный способ транспортов мною уже сведен к нулю, и скоро о нем не будет и помину. А вы пишете картину, везете ее на Всемирную выставку в Вену и, я думаю, мечтаете найти какого-нибудь глупца богача, который приобретет себе этих горилл, наших лапотников!.. Алексей Петрович, – обращается он к Боголюбову, которому, как заслуженному профессору, поручено было Академией художеств наблюдать за пенсионерами, – хоть бы вы им внушили, этим господам нашим пенсионерам, чтобы, будучи обеспечены своим правительством, они были бы патриотичнее и не выставляли бы отрепанные онучи напоказ Европе на всемирных выставках...