Суер-Выер

Даже рисунок, даже написание буквы «Ю» выглядит чрезвычайно мужественно. Там ведь есть палка и кружочек, причём они соединены чёрточкой.

– Ну и что?

– Да как же так, сэр? Палка и кружочек, вы вдумайтесь! Палка и кружочек, да ещё они соединены чёрточкой! Это же целый мир, сэр! Это вселенная, это намёк на продолжение рода и вечность всего сущего!

– Она расцвела от наших благородных поступков, – сказал Кацман.

– Каких же это таких?

– Ну вот, мы бросили боцмана на острове. Какой это был поступок: благородный или не благородный?

– Благородный, – сказал Пахомыч. – Он нам всего «Лавра Георгиевича» заплевал.

– Послушай, – сказала она, – надо тебе сказать самое главное. Мы – золотые, пока живём, а как помрём – превращаемся в обычных людей. Неживых только.

– Эва, удивила, – сказал я. – Мы тоже, как помрём, в неживых превращаемся.

– Ну вот и открыли островок, – мрачно констатировал Суер. – Вот с какими упырями приходится пить.

– Бывало и другое, кэп, – сказал я. – Бывало, чокались и с их клиентами.

И тут сэр Суер-Выер подошёл к чудовищу и одним взмахом корабельного топора отрубил его дивный рог.
Мадам заплакала.
– Я – предательница, – твердила она. – Я – тля.
– Не волнуйтесь, мадам, не волнуйтесь, – успокаивал Суер-Выер, закутывая ее в одеяло, – рог этот останется с нами на борту. Он будет вечно с вами.

Медленно-медленно шевельнулось её плечо, локоть пошёл в сторону, явилась одна грудь, другая, третья… и мы с капитаном, ослеплённые, пали на песок.

Впоследствии сэр Суер-Выер уверял, что наблюдал семь грудей, я же, досчитав до пяти, потерял сознание.

Солнце и окунь -- это ведь всегда счастье, и как давно этого не было в моей жизни. Солнце и окунь приблизили к нам Багровое
озеро, оно стало вроде бы нашим, своим.

– Очень важно, очень важно, – запела Лебяжья, – очень важно, «Одуванчик», что ты – лодка. Лодка – это самое свободное существо. Лодки свободней птиц. А у птиц вечные проблемы – кормежка, зимовки, яйца, птенцы. Я, например, никого давно уж не пускаю садиться в себя. Сама по себе плаваю.

Никаких серпилий, к сожалению, видно не было. Вместо листьев с пальм свешивались запятые, а также буквы «икс» и «игрек».

– Запятых да игреков, пожалуй, не нанюхаешься, – задумчиво сказал Кацман.

– Иксы можно сварить и съесть, – пояснил Суер, – очень неплохое блюдо, напоминает телятину, а игреков можно и на зиму насушить. Старпом, готовьте вельбот!

– Почему не шлюпку, сэр?

– Хочу развлечений! – ревел он иногда в своей каюте. Правда, ещё издали было видно, что особых развлечений на этом острове не состоится. Прямо посредине его стояло какое-то сухое дерево, а вокруг сплошной камень.

– Это ничего, – говорил Суер, – походит вокруг дерева, глядишь – и развлечётся.

– Идёт шторм!

– Шторм? – удивился наш капитан сэр Суер-Выер. – Так ведь он умер.

– Кто умер?

– Шторм умер. Апполинарий Брамсович.

– А это другой шторм идёт, – пояснил вперёдтеперьужесмотрящий Ящиков.

– И другой умер, – сказал Суер. – Через два года.

Тело не унималось. Спотыкаясь и падая, оно бежало вслед за Летающей Головой.

Голова в конце концов даже развеселилась.

– Не догонишь! – кричала она. – Не поймаешь!

Чуть не плача, тело сделало рывок, каким-то отчаянным козлом подскочило в воздух, схватило голову за уши и крепко нахлобучило на законное место.

– Вот так дед! – вскрикивал капитан. – У него голова как одуванчик, самая легкая в мире. У нас – лодка, у него – голова.

Невозможно сказать – «мы нюхаем уху». Мы – дышим ухою.

Наконец, обвешанный поцелуями как дуб желудями, я оторвался от предмета неожиданной моей страсти. В двух шагах от нас стоял художник Орлов. Он был потрясен, скомкан и смущен. Древо поцелуев остолбенило его.

Между тем капитан мой фотограф на полет Лехиной руки вниманья не обратил. Так и сяк обсасывал он щучьи плавники, запивал квасом, заедал коркою рыбного пирога.
Я тоже особо не взволновался. Куда больше тревожил меня непонятный, все еще висящий на губах Кларин поцелуй.
«Рука летающая – ладно, – думал я, – пускай летает, а вот поцелуй – странный фрукт».
Где-то в самой глубине души зрела у меня мысль, что не худо бы этот фрукт повторить.