В стране волшебных сновидений

В стране волшебных сновидений

Ночь, тьма, лунные блики, зловещие тени, ветви ивы, ожившие изображения, отрубленные руки мертвецов, наводящие ужас черные бабочки - это дань "волшебной" традиции. Но по соседству с атрибутами старины мы обнаруживаем совершенно неожиданные предметы - уже из нашего, XX века. У Акутагавы это взбесившиеся ремешки на поручнях трамвая, телефон, передающий гнусавый шепот вездесущей ведьмы; у Эдогавы - манекены и зеркала, бинокли и линзы, "орудия дьявола, приоткрывающие кусочек иного, потустороннего мира".

Не уверена, может ли быть это эссе хорошим предисловием, но интересным и познавательным оно оказалось. Да, это не полноценное погружение в историю и развитие японской литературы, но и без того здесь рассказано о многом и достаточно много для понимания происходящего.

Эссе состоит из двух вещей: 1) информации о том, как менялись кайданы и киданы, этакая историческая и культурная справка; 2) информации об отдельных кайданах и киданах, которые стали примерами литературы той или иной эпохи.

Подобное же можно увидеть и в другом эссе об ужасах в литературе отдельной культуры — Владислав Женевский - Хоррор в русской литературе . И я бы сказала, что такая конструкция в обоих случаях помогала раскрыть тему кратко и с максимальной пользой.

В принципе, мне больше понравилось читать историко-культурную справку. Во многих других (русская, английская, готическая, если брать и по направлениям) развитие сопровождалось едва ли не революциями, скачками, а японская литература училась, поглощала новые стили и оставалась по-новому старой. И читать о таком подходе к развитию немного непривычно, но очень занятно.

Но главное - это, пожалуй, выработанный веками уникальнейший японский механизм адаптации к заимствованным элементам чужеродной культуры. Упрощенно принцип его таков: переняв у других, наполнить собственным содержанием, - не уничтожая при этом прежнего, ибо перечеркнуть прошлое значит подрубить корни, питающие будущее.

Понравился и стиль повествования. Хотя по большей мере всё, что я читала в этом эссе было для меня новой информацией — как-то до грустного редко я натыкалась на что-то знакомое, — это всё было написано так понятно и легко, что ничего не вызвало проблемы.

В общем, советую этот очерк всем интересующимся японской литературой об ужасном и удивительном

«В стране волшебных сновидений» - захватывающий экскурс в историю и литературу Японии, вместе с автором можно прогуляться по страницам удивительных и ужасных легенд Страны восходящего солнца, встретиться с чудовищами и демонами, ведьмами и призраками, в самом ужасном и невиданном обличие. Шестихвостые лисы, бесы-мучители, истязающие в аду бедных грешников, змеи- рыбы- и пуки-оборотни, небесные демоны-аманодзяку, есть и поистине экзотические твари: безглазый, безносый и безротый оборотень ноппэрапо, длинношее страшилище рокуроккуби, и даже нуэ – с головой обезьяны, лапами тигра, туловищем енота, хвостом змеи и голосом… дрозда. Лично я бы сразу отдал душу, повстречавшись с подобными «милыми» существами, но наши герои ещё и находят в себе силы сражаться. Кстати, далеко не все эти твари – стремятся ввергнуть жалкий и беззащитный мир людей в пучину хаоса и страданий; многие из них – пытаются помочь человечеству, ведь подобно «закону перерождения» и они когда-то жили на земле в человеческой плоти.

Галина Дуткина не просто исследует особенности жанра «загадочного и ужасного» в японской литературе XVII – XX вв., но и выводит истоки кайдана в средневековой прозе соседних Китая и Кореи. Данный критический очерк позволяет лучше понять загадочную японскую душу, а заодно и то, что именно повлияло на замысел создания той или иной новеллы, рассказа или повести. Можно смело читать «В стране волшебных сновидений» не боясь преждевременного раскрытия сюжета. Автор пытается проследить путь фантастического жанра от цикла о чертях и демонах, так популярных в веке XVII – XVIII, до оборотней и духов, полностью перехвативших инициативу в более поздние времена.

Может быть кто-то, подобно мне самому, до последнего времени и не слышал о жанре кайдан, но уж встречался с ним точно. Именно из него в самом конце минувшего века вырос знаменитый «Звонок», ставший настолько популярным, что уже в новом XXI столетии вызвал настоящую «Звонкоманию»; именно кайдан вызвал появление жанра ужасов не только в литературе, но и кинематографе, перекинувшись затем на Запад, и твёрдо там обосновавшись. И сегодня каждый год выходит не одна тысяча ужастиков с подобным как под копирку один на одного сюжетами. Что же предопределило появление подлинного мистического направления в литературе, и почему в Японии до сих пор «повествование о загадочном и ужасном» твёрдо сохраняет свою популярность? На этот и многие другие вопросы ищет ответы автор. Не буду многословен и лучше приведу сам фрагмент очерка:

«Изменчивые климатические условия, географические особенности островной страны с частыми природными катаклизмами породили в глубокой древности благоговение перед духами — хозяевами природы. Слабые отголоски этого слышны и ныне — например, в эстетических категориях (мономанэ — подражание вещам, мононо аварэ — очарование вещей), в традиционном искусстве, направленном не на преодоление материала, а на выявление его скрытой сущности. Именно в особенностях японской национальной психологии, японского менталитета, густо замешенного на мифологии, и следует искать, пожалуй, истоки живучести волшебной новеллы. Религия синто не умерла, — а значит, живо и мифологическое сознание. Не следует сбрасывать со счетов и традиционный для Японии философский, религиозный и культурный синкретизм (как буддизм уживался и уживается с синтоизмом, как западная культура успешно сосуществует с традиционной восточной, так и «повествование о чудесном» отнюдь не вступает в противоречие с современной научной фантастикой). Но главное — это, пожалуй, выработанный веками уникальнейший японский механизм адаптации к заимствованным элементам чужеродной культуры. Упрощенно принцип его таков: переняв у других, наполнить собственным содержанием, — не уничтожая при этом прежнего, ибо перечеркнуть прошлое значит подрубить корни, питающие будущее».