Stilla dagar i Mixing Part

Телеман смотрит на Хейди, которая играет про­тив русской девочки. Она здорово играет. Русская. Телеман думает о том, что в России талантов отби­рают года в три-четыре и взращивают, взращивают так, что они не видят в жизни ничего, кроме тенни­са, а когда лет в восемнадцать-двадцать все же выяс­няется, что они не станут первыми ракетками мира, жизнь летит под откос. Хейди растет в иной культу­ре, ей будет куда отступать. В лучшем случае у нее будет много вариантов в запасе, в худшем — хотя бы пара. А все же есть что-то трусоватое в подобной заботе о запасном аэродроме.

Нина, я тут вот о чем подумал.
О чем?
Ты по-немецки говоришь и читаешь...
Да?
Но не пишешь.
Немного пишу.
Но стесняешься.
Да.
Почему?
Не знаю.
Ты не веришь в себя, в этом смысле?
Наверно, так.
А может, проблема глубже?
Поясни.
Не в том ли дело, что ты по сути неуверенный в себе человек?
Не думаю.
Ты считаешь, что уверена в себе?
Еще как.
Ты говоришь это неуверенно.
Я такого не заметила.
Ну вот, опять.
Что опять?
Опять говоришь без уверенности.
Да нет такого.
Есть, и тогда я задаю себе следующий во­прос — не в этой ли неуверенности корень твоей любви ко всему немецкому?
Чего?
Ты полна неуверенности. Германия полна не­уверенности. Вот откуда ваше родство душ.
Телеман, довольно!
Германия была раздавлена, ей пришлось жить с тем, что все ее презирают, она шестьдесят лет не смела распрямиться. Это напоминает твое ощу­щение жизни.
Сейчас тебе лучше замолчать.
Нина, тебе надо больше бывать в театре.
Что?
Неуверенным в себе людям очень полезен театр.
Что?
И Германии надо больше увлекаться театром.
Телеман!
Да, и тебе, и ей прописан театр.

Слушай, я вот о чем думаю.
Да?
Что-то мы давно с тобой не занимались любовью.
Разве?
Да.
У-у.
Чтобы этот отпуск мог считаться удачным, надо бы нам было этим заняться уже не один раз.
Ты не считаешь отпуск удачным?
Ну, не то чтобы.
Но не по-настоящему хорошим?
Нет.
А сколько раз нам надо было бы уже этим заняться?
Дюжину.
Ого. Двенадцать раз?
Да, если честно.
По-моему, отпуск и так идет отлично.
Я не спорю. Но чтобы все было совсем-совсем прекрасно, хорошо бы...
Не надо требовать от жизни нереального.
По-моему, это вполне скромные запросы.
Когда человек ждет слишком многого, он легко разочаровывается.
Я не жду слишком многого.
Телеман, тебе надо научиться любить простые радости.
Переспать с тобой и есть простая радость.
Не болтай.
Тогда в другой раз?
Угу.

Так, ладно. Я буду фазана.
Очень на тебя похоже.
В каком смысле?
Фазан стоит втрое дороже любого другого блюда, посмотри, это даже на меню написано — специальное предложение: фазан.
Так ты все-таки знаешь немецкий?
Да, кое-что я по-немецки в состоянии понять, и насколько я тебя знаю, ты ждешь, что счет мы разделим пополам, даже если я съем пару сосисок на шесть евро!
Мы тем не менее одна семья.
Я не буду платить за фазана, даже не мечтай.
Телеман, держи себя в руках!
Я, я должен держать себя в руках?! Я отказы ваюсь платить за этого чертова фазана!
Папа, по-моему, тебе надо переехать обратно к нам.
Я НЕ БУДУ ПЛАТИТЬ ЗА ФАЗАНА!

Что делают эти часы на моей тумбочке?
Какие часы?
Эти наци-часы.
Не знаю.
Понял.
Это не ты мне подарила?
Нет.
Угу.
Почему ты сказал «наци-часы»?
Потому что они идут секунда в секунду, а выглядят как наци-китч.
Понятно.
Но как они здесь оказались?
Возможно, это часы Бадера.
Бадера?
Возможно.
Бадер складывает свои личные вещи на мою тумбочку?
Похоже на то.
С какой бы это стати?
Вот этого я знать не могу.
Он здесь был?
Он говорил что-то о проверке котла.
Котел в подвале.
Да.
К тому же сейчас лето.
Ты прав.
Что-то здесь не сходится.
Нет.
Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Немецкий, немецкий, немецкий, немецкий, немецкий.
— Бадер, я ни слова не понимаю из того, что вы говорите, то есть абсолютно ни-че-го, поэтому нам нет никакого смысла разговаривать. Мы не могли бы идти молча? Здесь очень красиво, это правда. Нет, на самом деле — фантастическая красота.
— Немецкий, немецкий, немецкий, немецкий.
— Может, вы заткнетесь, а?
— Немецкий, немецкий, немецкий, немецкий, немецкий, немецкий, немецкий.
— Ну что ты там лопочешь? О войне говоришь, да? Голову даю, что о войне.