Двадцать минут на Манхэттене

– Итак. Клянитесь в полном повиновении католической матери-Церкви, клянитесь правдиво отвечать на все вопросы, клянитесь выдать всё, что вам известно о еретиках и их еретических учениях. Вам понятно, что я говорю? Пухлый пузатый прямоугольник, стремящийся в квадрат, равнодушно шелестит обложкой – знаем мы все эти ваши бюрократические штучки, у меня этих штучек – полный бумажный животик, давайте уже начинать.– Вы заявляете, что вся человеческая субстанция обречена на постоянную проблему выбора. – Но ведь так и есть, – недоумённо отозвался пухлый прямоугольник, – даже вы сейчас находитесь перед выбором: тратить время на разговор со мной или почивать в своей келье над священными текстами. – Да. Но есть Предопределение, которое и обуславливает наши решения: на самом деле есть только один правильный вариант, а всё остальное – ересь. – В голосе инквизитора звякнул металл. – Вы же говорите, что даже простой путь в Даунтаун непременно превращается в хитросплетение решений, которые зиждятся только на переменчивых прихотях жалкого человека: что ему хочется, что ему нравится, где ему вкусно перекусить, а где хорошо представить себя птичкой над парком. Это абсурд! Решение должно обуславливаться полезностью и только ею, причём полезностью не индивидуальной, а общеправедной: «Что угодно Господу нашему?». – Позвольте не согласиться. Если вы внимательно читали, то далее во мне пишется, что пешая прогулка со всем своим многообразием мелочного выбора – это не что иное как аналитический инструмент, направленный на созидание пространства, созданным, как вы верно захотите уточнить, высшей силой, и упорядоченное человеческой мыслью в согласии с нею. Вспомните Ги Дебора и Анри Левефра – я вместе с ними со стороны ситуационистов критикую праздничных гуляк и фланёров Бодлера, шатающихся по улицам ради одного только шатания. Пеший шаг – это процесс познания, во мне пишется об этом. На зубах инквизитора зашуршал схоластический едкий песочек. Ему не очень нравится, когда против матери-Церкви используют её же оружие. Ла-а-адно. – Вы не раз упоминаете, что вся ширящаяся материя городов, истерично разбухающая то вширь, то вверх, направлена на сохранение хрупкого телесного сосуда, который представляет собой человеческое тело. Мол, это настолько непостоянная и хлипкая конструкция, что инженерам приходится изворачиваться с лифтами, с машиностроением, с бесконечным усовершенствованием средств передвижения, с разработкой систем безопасностей, оберегающих от пожаров и катаклизмов, рассчитывать массовость застройки и оптимальную этажность, думать над парадными и не забывать втыкать то тут, то там увесилительные заведения. В вас тянется красной нитью из главы в главу мысль, что этим своим бесконечным упорядочиванием и контролированием человек не столько устремляется к чему-то совершенному, сколько приближается к неотвратимой энтропии, попутно запараллеливая свою жизнь в блочных ячейках, которые вкладываются друг в друга и оберегают одну особь от другой, как то комната-квартира-этаж-дом-блок-улица-квартал-округ. В чём смысл, вы обличаете человека в том, чего Господь не побуждал его делать, и при этом не несёте какой-то дидактики, кроме практической, лишь усугубляющей положение дел. Кто дал вам это право?– Время и опыт. Моему создателю – у всех из нас есть создатель, какие бы коннотации это слово не принимало, – с его пытливым умом много из того, что он видит каждый день, не даёт покоя, поэтому он вложил свою медитацию в меня. Человек – чехол из плоти, костей и крови, в котором барахтается некий незримый Разум, способный создавать материальные формы. Так и я – сборник бумажных волокон и типографской краски, плоть моя соткана из размышлений самого разного толка: от памяти митингов в городском бессознательном до проектов зданий, где стены способны расширяться при необходимости. Формально я не более чем объект для растопки, как и человек не более чем удобрение. Но на глубинном уровне я – протяжённая во времени мысль, внимательная, цепкая и ироничная, при этом не лишённая любви к тому, на что она направлена. Так я смотрю на этот мир, так человек смотрит на плод рук своих, так Ветхозаветный Господь смотрит на нас сверху. Тогда какой же во мне грех? – Так. – Инквизитор встал, хлопнув себя по коленям, обращаясь к монахам за спиной. – Пакуйте его и отправляйте ближайшим кораблём в Рим. Пусть у Папы теперь голова болит.

Это ещё одна книга про то, что в городах основная единица это человек, а не машина. Она сломает представление о Нью-Йорке как о городе из фильмов и сериалов: блеск Бродвея, 42 улица Манхэттена — всё это есть, но есть и обычный город с его проблемами: доступность, чистота, безопасность. Проблемы есть везде, и Манхэттен не исключение: джентрификация, дорогая аренда, вредные лендлорды, старые дома с обветшалыми окнами, прогнившими коммуникациями и мусором в подъезде.

Автор во многом солидарен с Джейн Джекобс (Жизнь и смерть больших американских городов — лучше бы было прочесть её до этой книги) и всячески противопоставляет её идеи идеям Ле Корбюзье (архитектор; один из тех, кому мы “благодарны” за панельки и устройство наших городов). Улица должна создавать истории, а не быть безликим коридором по дороге из дома на работу и обратно. Заперев человека в “жилую единицу” не пробудить его креативность, можно лишь загнать его в большее уныние. Нет никакого конфликта в пересечении потоков людей и транспорта — крайности всегда плохо, суть в балансе (в России пока с этим особо туго и лучше не станет, ибо цодд отдаёт преимущество автомобилистам).

Книга, несомненно, будет полезна не только тем, кому интересна урбанистика, но тем, кто собирается посетить Нью-Йорк и хочет узнать больше об этом интересном городе от местных жителей.

Смысл того, о чем она (Джейн Джекобс) писала, – хорошие кварталы нельзя свести к архитектуре, но архитектура обладает способностью стимулировать разные виды ассоциаций "по интересам", в которых и заключается смысл таких мест

Ужасно банально описывать район как собрание историй, но передача историй, глубокая заинтересованность каждого рассказчика и его личные варианты одного и того же сюжета — всё это придаёт районам смысл и характер. Модернистский город часто критикуют именно за неспособность обеспечивать достаточном количестве истории, производить достаточно уголков, обладающих памятью

В расчётах, касающихся недвижимости, цена не имеет ничего общего с имманентным качеством жилья или особенностями его обмена, а только с его модностью и дефицитом

Улицы — наибольшая городская территория, находящаяся в руках общества

Разделение пространства между автомобилями и пешеходами — это не библейская заповедь; нигде не сказано, что автомобилям полагается втрое больше места, чем пешеходам

Эта искромётная диалектика равенства и разнообразия наглядно показывает: как же это трудно — подобрать форму хорошего города