On the Move: A Life

Инцидент с ногой показал мне – так, как я и не увидел бы иначе, – как тело человека и пространство вокруг него картируются в сознании и как происходящее в мозговых центрах картирование может быть существенно искажено поражением конечности, особенно если последнее сочетается с иммобилизацией и наложением гипса. Этот эпизод также внушил мне ощущение уязвимости и смертности человека, которое мне было незнакомо раньше. В свои байкерские годы я был бесстрашен до крайности, и друзья говорили, что я считаю себя бессмертным и неуязвимым. Но после моего падения и чудесного спасения в мою жизнь вошли страх и осмотрительность – с тех пор они со мной и пребывают. Беззаботная жизнь превратилась в жизнь, полную заботы о собственном здоровье и безопасности. Молодость закончилась, начались годы зрелости.

– Ты омерзителен, – произнесла она. – Напрасно я тебя родила.
Потом она ушла и не разговаривала со мной несколько дней. Когда наконец она прервала молчание, то уже не напоминала об этом (не возвращалась она к разговору и потом), но что-то в наших отношениях изменилось. Моя мать, такая открытая, готовая помочь и утешить в прочих случаях жизни, в отношении моих симпатий была жесткой и неумолимой. Любившая, как и отец, читать Библию, она обожала псалмы и стихи Соломоновой «Песни песней»; но помнила она и ужасные строки из книги Левит:
«Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость».

В течение последующих двадцати пяти лет мы с Робином оставались добрыми друзьями, и я по достоинству оценил не только его яркое остроумие и искусство неожиданных бурных импровизаций, но и широту его читательских интересов, глубину интеллекта и человечность. Однажды, когда я в Сан-Франциско читал лекцию, один из слушателей задал мне странный вопрос:

«Вы англичанин или еврей?» «И то – и другое», – ответил я. «Вы не можете быть и тем и другим, – последовала реакция. – Вы можете быть только чем-то одним».

Робин, который присутствовал в аудитории, вспомнил об этом эпизоде за обедом и, заговорив на в высшей степени английском, кембриджском английском, пересыпал его еврейскими интонациями и еврейскими афоризмами, дав поразительную по убедительности иллюстрацию тому, как это в действительности можно быть одновременно и англичанином, и евреем. Какая жалость, что мы не засняли тогда этот удивительный экспромт на пленку!

Все это напомнило мне, как за пару лет до этого меня посетил Дастин Хоффман, который работал над ролью больного аутизмом в фильме «Человек дождя». Мы навестили в Бронксе одного моего молодого пациента-аутиста, а потом пошли прогуляться по ботаническому саду. Я разговаривал с директором Хоффмана, актер же шел в нескольких ярдах позади нас. Неожиданно мне показалось, что я услышал своего пациента. Крайне обеспокоенный, я обернулся и увидел Хоффмана, который что-то думал про себя. Но думал, используя в качестве инструмента голос и тело, то есть думал, действуя.

Вскоре и я стал объектом исследования. После первых нескольких
встреч Робин начал, как зеркало, отражать мои индивидуальные
особенности поведения, позы, походку, манеру говорить – все то, о
существовании чего я не задумывался. Видеть себя в этом зеркале
было не очень уютно, но мне нравилось находиться рядом с Робином –
ездить с ним в машине, сидеть за столом, смеяться его блестящему,
искрометному остроумию. Меня восхищал и огромный диапазон его
знаний.
Через несколько недель, когда мы с Робином разговаривали о чем-
то на улице, я застыл в характерной для меня задумчивой позе и
неожиданно заметил, что Робин ее полностью повторяет; но это не
было имитацией – он стал мною. В известном смысле у меня появился
брат-близнец, только много моложе меня. Это нас обоих несколько
обеспокоило, и мы решили установить некую дистанцию, чтобы Робин
смог сформировать собственный характер – основанный на мне, но со своей жизнью и своими индивидуальными чертами.

Вернувшись в Нью-Йорк, я встретил Робина Уильямса, который должен был сыграть врача, то есть меня. Робин хотел видеть меня «в деле», рядом с пациентами, с которыми я работал и жил в «Пробуждениях», а потому мы поехали в больницу «Младших сестер», где лежали двое больных с постэнцефалитным синдромом. Они получали леводопу, и я их вел уже несколько лет.

Несколькими днями позже Робин приехал ко мне в больницу в Бронкс. Какое-то время мы провели в очень шумной гериатрической палате, где с полудюжины старичков громко и невнятно орали что-то друг другу. Потом, когда мы ехали назад, Робин неожиданно взорвался серией имитаций того, что он слышал в палате, в совершенстве воспроизведя и голоса, и манеры каждого из пациентов. То, что он слышал, будто овладело им – он досконально запомнил столь разные особенности больных и само содержание их разговоров. «Мимикрия» – слишком слабое слово для того, чтобы описать эту силу схватывания и мощь воспроизведения чужого голоса и чужого поведения, которые в чрезвычайной степени были развиты в Робине, а ведь его имитации были, кроме всего прочего, проникнуты юмором, чувственностью и креативностью. Но это, как я понял, был только первый шаг на пути изучения актером своей роли.

Страсть, с которой Роберт Де Ниро стремится постичь то, что собирается сыграть, постичь в мельчайших деталях, вошла в легенду. До этого я никогда не был свидетелем того, как актеры занимаются изучением своих персонажей – изучением, в результате которого они в конечном итоге и становятся персонажами.

К 1989 году почти все пациенты с постэнцефалитным синдромом в больнице «Бет Абрахам» уже умерли, но было еще девять таких же пациентов в больнице «Хайлендз» в Лондоне. Боб счел крайне важным посетить их, и мы отправились туда вместе. Он долгие часы проводил с пациентами, беседуя с ними и записывая их на пленку, с тем чтобы потом изучить их речи в деталях. На меня огромное впечатление произвело то, сколько внимания и сочувствия Де Ниро проявил в этих беседах, и, я думаю, пациенты тоже были тронуты вниманием, которое к ним редко проявляли.

– Он реально интересуется тобой, смотрит тебе прямо в душу, – сказал мне на следующий день один из пациентов. – После доктора Пурдона Мартина никто этого не делал. Он действительно пытается понять, что с тобой происходит.

В 1979 году ко мне обратились два молодых кинопродюсера: Уолтер Паркс и Лэрри Ласкер. За несколько лет до этого, учась на отделении антропологии Йельского университета, они прочитали мои «Пробуждения» и решили создать на основе книги художественный фильм. Посетив больницу «Бет Абрахам», они встретились с моими пациентами, и я дал им разрешение писать сценарий. Потом прошло несколько лет, в течение которых я ничего не слышал об этом проекте.

Я почти забыл о нем, когда через восемь лет они вновь связались со мной и сообщили, что Питер Уир, прочитав и «Пробуждения», и их сценарий, захотел режиссировать фильм. Мне послали сценарий, написанный молодым писателем Стивом Зэйллианом, и он пришел на Хэллоуин 1987 года, как раз накануне того дня, когда я должен был встретиться с Питером Уиром. Сценарий мне не понравился, особенно придуманная сценаристом побочная линия, в рамках которой врач влюбляется в пациентку, и я совершенно определенно об этом сказал, когда прибыл Уир. Естественно, он был озадачен, хотя и понимал мою позицию. Несколько месяцев спустя он вышел из проекта, заявив, что видит слишком много «рифов и отмелей» и боится, что не сможет достойно справиться с работой.