On the Move: A Life

Когда я был еще студентом, в 1968 году в Лондон приезжал известный советский нейропсихолог А. Р. Лурия, который читал лекцию о развитии речи у пары совершенно идентичных близнецов, и для меня настоящим открытием было продемонстрированное им сочетание наблюдательности, теоретической глубины и чисто человеческого тепла.

В 1966 году, приехав в Нью-Йорк, я прочитал две книги Лурии – «Высшие корковые функции человека» и «Мозг и психические процессы». Последняя, содержавшая большой набор историй болезни пациентов с пораженными лобными долями, вызвала мое восхищение.

Позже, в 1968 году, я прочитал книгу Лурии «Ум мнемониста». Первые тридцать страниц я думал, что это роман. Но затем понял, что передо мной – описание случая из практики, самое глубокое и детальное описание случая из практики, которое я когда-либо читал. Но здесь были драматизм, сильное чувство и структура романа.

Администрация по контролю за соблюдением законов о наркотиках предложила мне заполнить стандартизированные формы, в которых нужно было перечислить симптомы заболевания и описать реакции пациентов на принимаемые средства. Но то, что происходило с моими пациентами – как в неврологическом, так и в человеческом отношении, – было настолько сложно, что никакие формы не были способны вместить в себя реальность, свидетелем которой я стал. Я почувствовал необходимость в ведении детальных записей и занесении их в журнал. То же самое стали делать и некоторые из пациентов. Со мной теперь были фотоаппарат и магнитофон, а позднее – кинокамера «Супер-8». Я понимал – то, что я вижу, мне уже никогда не доведется увидеть вновь,  а потому так важно запечатлеть каждую минуту эксперимента.

После того как я дал своим пациентам леводопу, «пробуждение» затронуло не только их физическую, но также интеллектуальную, перцептивную и эмоциональную сферы. Такое системное пробуждение (или оживление) полностью противоречило нейроанатомическим представлениям, бытовавшим в 1960-е годы, представлениям, в соответствии с которыми моторные, интеллектуальные и аффективные механизмы относились к различным и никак не соединяемым отделам мозга. Сидевший во мне анатом, разделявший эти представления, говорил: «Этого не может быть. Такое “пробуждение” невозможно». Но «пробуждения» происходили, и они были реальны.

В августе 1969 года «Нью-Йорк таймс» опубликовала большую иллюстрированную статью Израиля Шенкера, где тот описывал случаи «пробуждения» моих больных с постэнцефалитным синдромом. Также он коснулся того, что я называл эффектом «йо-йо» (неожиданные колебания в реакции на препарат) – феномен, который не описывал никто из моих коллег и который не был отмечен в случаях с другими пациентами – до определенного времени (этот эффект тогда был назван эффектом «включения-выключения»). Леводопа была объявлена «лекарством, творящим чудеса». Я же, комментируя все это в статье, писал, как важно обращать внимание на образ жизни пациента и на обстоятельства, в которых он находится, а не только на то, как лекарство воздействует на мозг.

Когда я был аспирантом Калифорнийского университета, неврология и психиатрия воспринимались мной как абсолютно не связанные друг с другом дисциплины, но когда я, выйдя из аспирантуры, вплотную столкнулся с реальными пациентами, мне пришлось быть в равной степени и психиатром, и неврологом. Это было актуально, когда я работал с мигренью, но особенно важным оказалось в работе с постэнцефалитным синдромом, поскольку больные в этом случае страдали от множества расстройств как «неврологических», так и «психиатрических»: паркинсонизма, миоклонуса, хореи, тика, странных влечений, мании, навязчивых идей. Неожиданных кризисов и порывов страсти. С такими пациентами были явно недостаточными чисто неврологический или чисто психиатрический подходы – таковые должны были сочетаться и взаимодействовать.

С самого начала я понимал, что передо мной – индивидуумы в совершенно необычном состоянии и в беспрецедентных обстоятельствах, и через несколько недель после моей первой с ними встречи в 1966 году я начал подумывать о книге; я даже решил воспользоваться для нее одним из заглавий Джека Лондона: «Люди бездны». Когда я был студентом и аспирантом, никто не обращал мое внимание на уникальность этой динамики жизни и болезни, на этих существ, которые всеми силами старались выжить, иногда в самых странных и темных обстоятельствах. Да и в современной медицинской литературе об этом феномене говорилось до крайности мало. Но когда я наблюдал больных, страдающих постэнцефалитным синдромом, я видел в их историях саму правду жизни. То, что большинство моих коллег пренебрежительно отвергало («эти больницы для хроников – ты не найдешь там ничего интересного»), давало идеальную возможность и богатейший материал для работы и размышлений: передо мной разворачивалась жизнь – без всяких прикрас.

Это действительно чудесный город – богатый, возбуждающий все чувства, безграничный в разнообразии и глубине – как Лондон, хотя эти два города совершенно разные. Нью-Йорк – сверкающая мозаика всевозможных людей, стилей, событий – даже днем он похож на ночной город, как ты видишь его с самолета. В Лондоне через настоящее обязательно просматривается прошлое: слой за слоем, отстоящим от других слоев во времени – как кора Земли или шлимановская Троя. Но, несмотря на свою сверкающую синтетическую сущность, Нью-Йорк выглядит странно старомодным, даже архаичным. Гигантские формы надземной железной дороги выглядят как железнодорожная фантазия на темы 1880-х годов, а в макушке небоскреба «Крайслер», напоминающей хвост лангуста, видно тщеславие эдвардианской эпохи. Я не представляю себе Эмпайр-Стейт-билдинг без огромного силуэта Кинг-Конга, который карабкается вверх по его стенам. А Восточный Бронкс вообще напоминает Уайтчепел начала двадцатых годов (до того, как диаспора перебралась в Голдерс-Грин).

Ей нравились фотографии Калифорнии, которые я присылал. Уезжая на мотоцикле далеко за город, я всегда брал фотоаппарат и отправлял потом тете Ленни снимки калифорнийских пейзажей. «Какие замечательные фотографии, – писала она. – Необычайно похоже на Грецию, которую я видела во время моего волнующе краткого визита по пути домой из Австралии… Аккуратнее там со своим боевым конем!»

В начале 1962 года я послал ей «Счастье дороги», и она оценила этот текст, хотя и сочла, что я слишком вольничаю со словечками типа «тр@х@ться» и «дeрьмо». Я считал эти слова экзотикой, чем-то очень американским (в Англии мы никогда не позволяли себе чего-то большего, чем «пedрило»), но Ленни полагала, что эти слова «раздражают, когда их используют слишком часто».