Лекция «Виктор Пелевин. Путь вниз. часть 1»

...Я вообще смотрел много о нем документальных фильмов. Читал документальную книгу о нем «Пелевин и поколение пустоты», где присутствуют какие-то на меня ссылки.
Все это производит смешное впечатление, все это как раз забалтывание пустоты. Все разговоры о том, что Пелевин закрытый писатель, – они гроша ломаного не стоят. Пелевин – самый открытый писатель в России. Он все о себе написал.
Другой вопрос, что тайные пружины его эволюции неочевидны. Действительно, в какой-то момент Пелевин понял, что всерьез заниматься литературой не стоит, а можно имитировать это дело, все равно тебя будет обслуживать секта пелевенитов, и если ты напишешь плохо, то критические отзывы всегда можно списать на зависть и непонимание, а если ты напишешь хорошо – ну, значит, тебе повезло.
И пошла вот эта череда: «Прощальные песни политических пигмеев Пиндостана», «Ананасная вода для прекрасной дамы» – чрезвычайно вторичные тексты, недостойные прежнего Пелевина. «Твой муж был похож на бога, но стал похожим на тень, теперь он просто не может того, что раньше ему было лень», как пел БГ. Но это тоже очень показательная эволюция.
Это лишний раз доказывает, что когда писатель не вдохновляется ничем серьезным, а хочет просто потроллить читателя, – это и останется таким, даже, в общем, не очень тонким троллингом. Хотя там были очень удачные места, но в целом ощущение гнетущего повтора и скуки, и даже какой-то неловкости и сопровождало это все.
<...> Такое было ощущение, что он расхотел нравиться читателю. А просто так бросал ему через плечо какие-то объедки. Но в последнем тексте [«Любовь к трем Цукербринам»] появилась прежняя нотка печального добра. Потому что по природе своей Пелевин хорош. И он настолько откровенный, настолько понятный писатель… Мне, например, подробности его личной жизни совершенно не интересны. Я из «Синего фонаря» знаю про него все.

...сейчас все в России происходит с очень серьезной поправкой на масштаб. Когда в 1908 году упал Тунгусский метеорит, небо светилось три дня. Челябинский метеорит был слабее примерно в 10 000 раз.
Думаю, что не в 10 000 раз, но в раз в 10 раз по крайней мере соотносится Пелевин с Булгаковым, я с Мережковским, Прилепин с Горьким – хотя есть еще шанс, что Нижний Новгород будет еще при жизни Захара называться Прилепиным, а потом его опять переименуют. Это неизбежно.
Есть подЗахарки, как есть подМаксимки – Сенчин, Шаргунов… Вот с такой поправкой на масштаб все происходит.

Конечно, у Пелевина есть любовные истории. Как я уже сказал, самая трогательная из них – это любовная история Затворника и Одноглазки из гениальной повести «Затворник и Шестипалый». Вторая – очень страстная, очень эротическая любовь двух оборотней.
...Вообще, любовь, по Пелевину, – это тяжелая, вымученная, выкрученная взаимная нежность двух очень противных людей. Это да, такая тоже бывает.
Понимаете, ведь когда хорошие люди друг друга любят – мы этого всего начитались. А чтобы уж процитировать себя: «И уж только когда калеку любит калека – это смахивает на любовь, да и то слегка». Вот у Виктора Олеговича этого добра полно. И это тоже интересный извод современности. У Уоллеса тоже все чаще любят друг друга моральные уроды.

Я рискнул бы сказать, что тот, кто не пишет, тот и не живет, и наоборот: если человек не живет сколько-нибудь реальной жизнью, ему довольно быстро становится не о чем писать. Пелевин совершенно явно слишком много времени проводит перед экраном монитора. Маниту взял над ним верх. Если бы он немножко жил, если бы он не так презирал людей, которые ездят в нынешних троллейбусах или в нынешних машинах, может быть, у него какой-то бы появился смысл, толчок и так далее. Но он, как и Миранда Фаулза, слишком ненавидит всех этих новых людей.
Одно меня раздражает: в какой-то момент люди настолько ему разонравились, что он, как Булгаков, увлекся эстетизацией зла. Булгаков увлекся Воландом, а Пелевин – оборотнем. С «этими» иначе нельзя. А как жалки и смешны «эти» на своих площадях! Уж лучше быть мегавампиром!
Но не надо забывать, что вампир все-таки сосет. А мыслящий человек все-таки рулит.
Вообще, есть интересные аналогии между Пелевиным и Булгаковым, хотя, конечно, Булгаков лучше. Зато Пелевин смешнее, Пелевин забавнее. Вот, кстати, интересный вариант. Ведь Булгаков – это как раз единственный состоявшийся эзотерический писатель из скалдинско-чаяновско-прочей плеяды ивановской. Но, конечно, масштаб дарования другой. Вместе с тем у Булгакова тоже ведь много очень слабых сочинений. Возьмем какое-нибудь «Блаженство» или «Адам и Ева». Можно это назвать серьезным текстом? Да боже упаси! Даже «Зойкина квартира» так себе на фоне «Багрового острова».
Да, пожалуй, некоторые булгаковские черты есть у Пелевина. Но обратите внимание, что Булгаков потерпел страшную мировоззренческую катастрофу и от этого стресса умер. Механизм болезни запустил стресс 1939 года.
Так что тот перелом, через который прошел Пелевин, он прошел еще с наименьшими затратами. Может быть, сработала хорошая спортивная подготовка, регулярные велосипедные поездки по Битцевскому парку, каратэ.

...я не думаю, что Пелевин – сатирик по преимуществу. Пелевин – поэт. Лирический, элегический, сентиментальный. Его сатира вынужденная. Сатира от омерзения к миру. Это не жизнерадостный одесский смех Ильфа и Петрова. Это злобная насмешка провинциального – или не провинциального, окраинного мальчика, который смотрит из окна на этот закат зеленый, и ему распахивается какой-то безумный мир, надпись «Продукты» подмигивает ему, говоря о чем-то...
Пелевин как раз поэтизирует ничто, и смеяться для него не очень органично, поэтому он всегда смеется сквозь зубы, поэтому это всегда такой немножко скрежещущий смех, смех подневольный. И поэтому, страшно сказать, большинство его шуток неудачны, не смешны, вызывают ощущение неловкости.

Новая книжка Пелевина («Любовь к трем Цукербринам») очень проста. Проста предельно, проста той простотой, которая явно рассчитана на потребителя издательства «Эксмо». <...> Я [упомянут в ней] в виде толстого поэта Гугина (конечно, Гугин – это Дугин, но есть в нем и что-то мое, потому что Дугин пишет очень плохие стихи, а Гугин неплохие). Мне приятно, что я занимаю некое место и в голове Сорокина, и в голове Пелевина – это значит, что они принимают меня всерьез. Конечно, Витя может не сомневаться, что в следующем романе ему прилетит по полной, но прилетит любя.
Точно так же и здесь. Мне приятно, что в этом романе, в котором много, конечно, лишнего, много матрицы, много многословия и пустоты, в нем опять неожиданно появляется та детская пронзительная грусть, за которую мы любили Пелевина раннего.
Хочется верить, что в новой простоте он обретает новую серьезность. Что период цинизма, период ежегодных романов для «Эксмо», период вампиризма закончился. А начался опять период пластиковых зверей.
Чем черт не шутит… Поколение 1962 года еще не сказало своего последнего слова и, пройдя через искушение сентиментальностью, а потом через искушение цинизмом, может быть, оно вдруг попытается нарисовать свою утопию – пусть косолапую, неуклюжую, неправильную, но все-таки утопию.
В конце концов, всем им всего лишь чуть за пятьдесят.

Пожалуй, самая опасная метаморфоза наметилась в последней книге Пелевина, которую можно было читать с интересом от начала до конца, – это книга, которая изначально называлась «А Хули», а потом вышла под названием «Священная книга оборотня». Новизна ее заключается в том, что здесь Пелевин впервые залюбовался злом. <...> Пелевин – это продукт чрезвычайно качественный. У него никогда не было эстетизации зла. И никогда не было любования им. Он всегда был безупречно морален и сентиментален. В «Числах», правда, наметилось, как я уже говорил, личное авторское озлобление, а вот в истории лисы-оборотня и ее любви к волку-оборотню впервые появилось то, что, на мой взгляд, предопределило нынешнюю пелевинскую, не побоюсь этого слова, катастрофу.
Увидев, что добро оказалось в этом мире совершенно бессильно и ненужно, он увлекся злом. <...> Пелевина здесь занимает то, как из двух отвратительных, циничных, долго живущих, бесконечно испорченных существ под действием взаимной любви пробивается что-то настоящее.

«Числа» – самый компактный, самый смешной, самый изящный роман Пелевина. И в нем впервые высказана та мысль, к которой впоследствии в «Нимфоманке» пришел Ларс фон Триер: этика закончилась. Начались числа. Нельзя больше верить в правила и в мораль. Можно верить в синдром навязчивых ритуалов, в обсессии, в совпадения...
Навязчивые ритуалы, цифры, пришедшие на место морали, на место правил, – это гениальное открытие, сделанное в «Числах».
<...> Ещё одна особенность «Чисел» в том, что никогда прежде непристойные сцены у Пелевина не были так остроумны. Пелевин вообще не очень умеет грязно шутить. <...> Обычно, когда Пелевин начинает свои остроты с обсценной лексики, такое ощущение, что неумело материться мальчик из приличной семьи, которому надокопировать поведение худших членов коллектива, чтобы его не сразу убили.
<...> Но особенно важно в «Числах» то, что здесь нет вечной пелевинской мечты об освобождении. Когда герой уходит в свою сияющую пустоту, вынужденно сбегает, по сути дела, мы понимаем, что это бегство в никуда. Здесь нет красивых буддийских мифов, которые Пелевин так изящно пародирует, нет и христианских мифов, потому что все попытки выдать Пелевина за писателя глубоко христианского... - все это базируется на его отвращении к мирскому, но сказать, чтобы у него был обещан рай, прорыв, – это весьма сомнительно. В «Числах» уже нет никакой веры в это.

...На самом же деле роман «Чапаев и пустота» – это роман о том, как Чапаева, русского народного героя, мифического персонажа из анекдотов, русского Бодхисатву, поглощает пустота. Пустота, которая образовалась на месте ранее существовавшей могучей и интересной страны. Можно сколько угодно говорить о том, что переход всего в абсолютную сияющую пустоту есть настоящая нирвана, выход из сансары, из колеса превращений. Но дело в том, что в пустоте ужасно скучно. И надо сказать, что хотя глава «Сердюк и Кавабата»», глава о 90-х как раз годах, была самая веселая и, может быть, самая обаятельная в этой книжке, ясно было, что в этой новой пустоте никакую национальную мифологию не вырастишь.
Это была попытка выстроить мифологию новой России, но было очевидно, что эта мифология не держится. Она стоит на пустом месте. Место пусто. Оно проклято. Проклято потому, что здесь отменено все, делающее жизнь жизнью, все, придающее ей хоть какой-то смысл. И в этой абсолютной пустоте растворится со временем любое искусство, любая надежда – все будет служением пустотности, служением ничевокам. И не зря Александр Жолковский в своей статье «Путин и пустота» доказывает, что Путин как раз и есть новая пустотность, что его речь – это способность сказать ничего, говоря много. И это, как подчеркнул прекрасный психолог Леонид Кроль, главная способность Путина – это способность контактировать с внутренней пустотой каждого из нас. Вот эта пустота – это и есть пустота, пришедшая из Пелевина.

Весь мир Пелевина - это мир «Онтологии детства», наверное, лучшего российского рассказа, написанного за последние 20 лет, если не считать «Гигиены» Петрушевской. <...> И важно, что эти рассказы Пелевина, например, «Водонапорная башня» или «Ухряб» - рассказы о советском ограниченном аде - были полны той высокой, почти невыносимой грусти, которая бывает, может быть, только осенью, когда с балкона новостройки рядом с кольцевой смотришь на пустырь и зеленое небо над ним.
Вот эта тоска советских пространств , сквозь которые проступает какой-то дивный новый мир, - это и было лейтмотивом раннего Пелевина. Тот Пелевин - автор исключительно поэтический. Да, конечно, он воспринимал людей как насекомых, не случайно написал он «Жизнь насекомых» с этим гениальным обращением: «Самка, где виноград брали?» А как еще обращаться к женскому насекомому? Конечно, самка, не товарищ же. Но при этом жизнь насекомых полна умиления и сострадания. В этой вещи очень много фельетонного, но когда мы читаем об отношениях комара и мухи, о том, как комар вонзает свой уд в клейкое отверстие у нее на спинке - ничего не поделаешь, это написано довольно эротично. Особенно, когда он еще жужжит ей: «Yeah baby, you taste good!» В этом есть свое очарование.
Конечно, ранний Пелевин очень издевался над этим советским бытом, как, например, в знаменитом рассказе «Вести из Непала», <...> но мы понимаем и то, что загробный мир был похож на мир советский. Потому что советский мир пограничен. Может быть, поэтому первый сборник Пелевина «Синий фонарь» оставлял такое впечатление пронзительной грусти, невероятной тоски . Пелевин рожден был для того, чтобы описывать сложный мир, чтобы придумывать сложные метафоры для сложного мира. Ведь при всем своем убожестве советский мир был именно слоист и сложен, но катастрофа заключалась в том, что уже после 1993 года Пелевин фактически доскребал остатки этого мира. «Омон Ра», та же самая «Жизнь насекомых» – все это было попыткой доосмыслить уходящий советский опыт. А послесоветский опыт выталкивает такого человека, как автор всех этих книг, потому что он там не нужен, потому что этот мир слишком прост для того, чтобы его описывать.
Вот это катастрофическое упрощение и есть настоящий сюжет литературы нулевых годов. Но эта литература нулевых годов, по большому счету, делалась уже без Пелевина. Она двигалась куда-то совершенно в другую сторону. Пелевину нечего с ней делать. Ему с ней скучно. И все, что он пытается выдумать вокруг нее, все, что было когда-то элегией, немножко элегией в духе Введенского, все, что было лирикой - на глазах становится фельетоном.

Главный диагноз эпохе Пелевин поставил в 93-м году, когда опубликовал в Литературной газете замечательное эссе "Джон Фаулз и трагедия русского либерализма". Это сильно отсроченная, лет этак на 30, но что поделать, если он вышел у нас только в начале 90-х, рецензия на книгу Фаулза "Коллектор/Коллекционер"...
Стандартная схема Красавица и Чудовище. Фаулз открыл схему Чудовище и Чудовище... Пелевин там сказал очень точно, что в функции Миранды выступает сейчас вся советская интеллигенция, которую изъяли из ее мира и поместили в страшную новую чудовищно примитивную среду...
Там есть замечательное отступление, кого мы называем "совками". Совками, по словам Пелевина, мы называем людей, чьи повседневные потребности и интересы сводятся не только к сфере материального, не только к сфере приобретения и потребления. Совок - это тот, кто имеет принципы. Совками одновременно могут быть и Лопахины, и Лоханкины. Но, атк или иначе, совок - принадлежность Вишневого сада. И здесь он сказал самые страшные слова: "Вишневый сад уцелел в сталинской России, он умудрялся цвести на Колыме, но после Советского Союза мы убедились в том, что вишня здесь больше цвести не будет".

Судьба и участь Виктора Пелевина до сих пор остаются неожиданными и, в некоторой степени, даже шокирующими. потому что ВП был главной литературной надеждой России в начале 90-х, самой осуществившейся надеждой во второй их половине... И только после того, как он впрягся в ежегодный выпуск произведений, мы поняли, что литература перестала быть ему хоть сколько интересной. Поэтому при всей предсказуемости участи Пелевина, и нашей с вами, она все таки абсолютно внезапная. И это дополнительное удовольствие - мы следим за хроникой пикирующего бомбардировщика. И это бесконечно увлекательно.