Спираль измены Солженицына

Арестантская жизнь Александра Исаевича Солженицына в марфинской «шарашке» складывается так: работает в акустической лаборатории; много читает; «творит» за письменным столом, гуляет и опять читает… В этом смысле библиотека марфинской «шарашки», по словам Солженицына, вообще является райской страной изобилия. Здесь такое исключительное разнообразие и редчайшее богатство книг, что он напишет об этом в своем романе «В круге первом».
[...]
Итак, Александр Исаевич читает. По словам Решетовской, он то с восторгом сообщает, что особенно увлечен чтением романа Анатоля Франса «Восстание ангелов», то сетует на то, как он медленно одолевает третий том «Войны и мира» Льва Толстого, лениво разжевывая шоколад, который присылает ему жена. Так он с барским капризом жалуется на свою «трудную» арестантскую жизнь.
[...]
«Вы должны понять, — говорил он мне, — что различие между советскими и гитлеровскими лагерями было совсем незначительно. Оно заключалось только в том, что мы не имели такой техники, какая была у немцев; поэтому Сталин не мог установить в лагерях газовые камеры».
Скажите, читатель, в каком гитлеровском лагере — Освенциме или другом — заключенный имел возможность с наслаждением читать романы Анатоля Франса или Льва Толстого, при этом лениво разжевывая шоколад?..

Как заявила дочь прославленного советского поэта Солженицыну, авторитарность плохо уживается с нравственностью. Она с возмущением писала: «Утверждающий примат нравственности над политикой, Вы, во имя своих личных политических замыслов, считаете возможным переступить всякие пределы дозволенного. Вы позволяете себе бесцеремонно использовать подслушанное и подсмотренное в замочную скважину, приводите сплетни, полученные не из первых рук, не останавливаетесь даже перед тем, чтобы «цитировать» ночной бред А. Т., записанный, по Вашему уверению, дословно». [Дело в том, что Солженицын в одном из своих «творений» позволил себе изобразить Александра Твардовского в весьма неприглядном свете, оклеветав, смешав его с грязью и унизив его человеческое достоинство. — Т. Р.]
«Призывающий людей «жить не по лжи», Вы с предельным цинизмом… рассказываете, как сделали обман правилом в общении не только с теми, кого считали врагами, но и с теми, кто протягивал Вам руку помощи, поддерживая в трудное для Вас время, доверяя Вам… Вы отнюдь не склонны раскрыться с той полнотой, которая рекламируется в Вашей книге».

«Солженицын с нами, советскими офицерами, в лагере не общался. Он жил очень замкнуто. Либо весь вечер лежал на нарах, читал или писал, либо ходил к украинским националистам. К бывшим террористам из Организации украинских националистов. К бандеровцам. О чем они там говорили, я не знаю. Может быть, молились, но это только мое предположение. Солженицын никогда не говорил, что у них делал».
Это высказывание капитана второго ранга Бурковского содержит нечто такое, что автор криминального романа назвал бы перлом детектива.

Получается такой парадокс: у человека, прожившего на свете 60 лет, не находилось на своей родине ни одного светлого места, ни одной светлой личности.
— Чем же это можно объяснить?
«Свойством его характера, — ответила мне Мария (отчество, к сожалению, не запомнил), его товарищ студенческих лет. И добавила: — Вы знаете, он и в юности попадал в очень сложные перипетии. Часто упрекая его в фальши и злословии, я, бывало, спрашивала у него: «Зачем ты, Саня, это делаешь? Ты ведь как тот Скорпион, сам себя губишь». Я имела в виду народную присказку, когда Крокодил после долгих уговоров согласился перевезти через реку Скорпиона с твердым уговором, что паук не ужалит его в пути. Когда достигли середины реки, Скорпион, устроившись поудобнее, вонзил свое жало в спину Крокодила.
— Зачем ты это сделал — ты ведь сам гибнешь?..
— Не могу иначе — характер не позволяет, — ответил Скорпион».
Так и Солженицын не может иначе — характер не позволяет.

Пройдет время. И он напишет свой роман «В круге первом», в котором будет изображать ненависть, какую он (как и все узники) испытывал к стукачам.
Однако, несмотря на всю свою хитрость, Солженицын сохранил элементарную психологию, характерную для преступника, который возвращается на место преступления.
Внимательному читателю он опять сам себя выдаст. В этом романе Александр Исаевич, без всякой связи с ходом повествования, уделяет огромное внимание вопросу о тайных информаторах. Он подробно расписывает способы вербовки доносчиков, взаимоотношения с администрацией, систему вознаграждения. Только об одном он умалчивает — о том, как организуются тайные встречи в тюрьме. Будь у него самого совесть чиста, он разгласил бы все, что ему известно и что неизвестно. Вся композиция его описания тюрьмы в романе доказывает, что Солженицын знает о лагерных стукачах больше, чем мог узнать рядовой заключенный. Это и понятно: он сам выступал в роли секретного информатора.
Солженицын снова и снова переступает границу простой человеческой порядочности. Видимо, ему трудно когда-либо и в чем-либо удержаться в разумных рамках.
В романе «В круге первом», в главе 74, названной «Сто сорок семь рублей», он приводит интересный во всех отношениях рассказ: заключенные марфинской (в романе: мавринской) «шарашки» узнали, что лагерное начальство будет выплачивать деньги своим осведомителям, собрались перед административным корпусом лагеря и стали наблюдать, кто туда входил и выходил. Так им удалось раскрыть всю агентуру, включая якобы и Исаака Кагана (имеется в виду товарищ его детства Шурик Каган).

Во время пребывания в лагере у него была обнаружена раковая опухоль (семинома левого яичка с метастазами в забрюшинные лимфоузлы). Развитие болезни было остановлено. Дело невиданное! Один шанс из ста тысяч. Но едва он покинул лагерь, как появилась опухоль в области брюшной полости. Солженицын начал терять в весе, не мог есть.
[...]
Было сделано все, чтобы он выздоровел, все, чтобы сохранить ему жизнь. То, что считается обычным для нас, людей социалистических стран, на Западе звучит как сказка. Но факты — упрямая вещь. Солженицын — бывший заключенный и ссыльный — проходит курс лечения и не платит за него ни копейки! А такое серьезное и дорогое лечение требует огромных издержек, что, пожалуй, весьма чувствительно сказалось бы даже на сегодняшнем внушительном бюджете Александра Исаевича в Швейцарии! Но благородство и подвиг советских людей не только не были оценены Александром Солженицыным, наоборот, осмеяны им. Позднее он назовет советское общество варварским, а врачей — людоедами.

Те, кто до ареста их родственника проживал в Москве, Харькове или другом подобном большом городе, немилосердно выселялись. В Казахстан. В Сибирь. На Дальний Восток…»
Наталию Алексеевну Решетовскую не преследовали, не заставили в Москве работать уборщицей или кондуктором троллейбуса. Она, как того сама хотела, поступила в аспирантуру при Московском государственном университете.
Если пользоваться терминологией Солженицына, Решетовская не простой Ч. С. Ее собственный муж дал о ней показания во время следствия, обвинил в антисоветской деятельности и полагал, что она будет арестована. Это подтверждает в своей книге и сама Наталия Алексеевна.

Сегодня лауреат Нобелевской премии Александр Солженицын превозносит тех же украинских националистов. Он восхищается их мужеством и в первую очередь их позицией ярого антисоветизма. А впрочем, двурушничество и притворство всегда были основной причиной двойственности солженицынской жизни. Приведенные факты однозначны. Тем не менее имеется еще один, самый существенный факт, который подтверждают все, кто знал Солженицына в заключении, не заметил его только Д. М. Панин: за день до лагерного бунта, организованного ОУН, Солженицын исчез — его неожиданно перевели в тюремный госпиталь. Однако ведь его могли «упрятать», как стукача, и в карцер вместе с другими!..
В этом отношении представляет немаловажный интерес заявление еще одного авторитетного свидетеля, врача экибастузского лагеря Николая Зубова. В те дни он ухаживал за Солженицыным в лазарете.
«Мне теперь абсолютно ясно, что Солженицын был стукачом, причем очень активным. Я убежден в этом по той простой причине, что, когда «Кум» пытался завербовать моих друзей в качестве стукачей, они сразу же сообщали мне об этом. Солженицын же, с которым у меня были дружеские отношения, находясь в больнице, ни с кем не говорил — в том числе и со мной — о том, что был завербован и стал тайным информатором. Впервые я узнал об этом из его книги «Архипелаг ГУЛаг». Это по́зднее и для меня неожиданное признание подкрепляет мою уверенность в том, что Солженицын был стукачом. Он не говорил о своей истинной роли в лагере лишь потому, что боялся расплаты за предательство со стороны своих товарищей».