Выходит, что смерть как бы тебя не касается: ты есть - её нет, она придёт - тебя уже не будет.

...на самом деле человеку надо м а л о, и именно поэтому счастье его не зависит от судьбы.

Лучший социализм! Иначе, чем у Сталина! Сопляк! Социализм б е з Сталина - это же готовый фашизм!

И, пожалуй, ближе всего к нему был - Бог. Тоже одинокий.

Нельзя даже в самой напряженной борьбе апеллировать к благодушию. (...) если без суда не расстреливать - вообще ничего невозможно сделать в истории.

Даже Галахов, неплохо умевший писать о любви, давно сполз на эту принятую манеру писать как бы не для людей, а для дурачков, которые жизни не видели и по слабоумию рады любой побрякушке. Всё, что действительно рвало сердца человеческие, отсутствовало в книгах. Если б не началась война — писателям только оставалось перейти на акафисты. Война открыла им доступ к общепонятным чувствам.

И он терпеливо разъяснял Клыкачёву, что все это сделано на бумаге (потому что - только на словесных уверениях), а не на деле (то есть не на бумаге,не в виде протоколов).

Фома Гурьянович умел руководить, не овладевая познаниями по руководимому им делу. Он давно усвоил, что для этого надо лишь сталкивать мнения знающих подчинённых - и через то руководить.

Это была та нравственная вершина жизни, когда какие-то добрые силы помогают, нам, и всё нам удаётся.

Если б не началась война – писателям только оставалось перейти на акафисты. Война открыла им доступ к общепонятным чувствам. Но и тут выдували они какие-то небылые конфликты – вроде того, что комсомолец в тылу у врага десятками пускает под откосы эшелоны с боеприпасами, но не состоит на учете ни в какой первичной организации и день и ночь терзается, подлинный ли он комсомолец, если не платит членских взносов.

В долголетних тюрьмах, наблюдением и размышлением, Абрамсон пришел к обратному выводу: что человек по природе враждебен труду и ни за что бы не работал, если б не заставляла его палка или нужда.

Оба хотели быть палачами, но были жертвами в этом споре, где спорили, собственно, уже не они, потерявшие ведущие нити, – а два истребительных разноименных потенциала.
Именно эти потенциалы они и ощущали друг в друге отчетливо, безошибочно – вчерашнихили завтрашних слепых безумныхпобедителей, непробиваемо-бесчувственных к доводам рассудка, как эти тюремные стены.

– А ты – не устанавливал?
Нержин терялся. Принято было, что устанавливали советскую власть отцы, что тогда, в семнадцатом-восемнадцатом, было это особенно торжественно или особенно обдумывалось каждым.
Усмешка явственней обозначалась на губах Спиридона:
– Ты-то устанавливал – не заметил? – донимал он.
– Не заметил, – шептал Нержин, перебирая в памяти три года своего фронтового командования.
– Так вот и бывает... Сеем рожь, а вырастает лебеда...

– Будь же достоин своей... исчислительной науки. Примени способ узловых точек. Как исследуется всякое неведомое явление? Как нащупывается всякая неначерченная кривая? Сплошь? Или по собым точкам?
– Уже ясно! – торопил Нержин, он не любил размазываний. – Мы ищем точки разрыва, точки возврата, экстремальные и наконец нолевые. И кривая – вся в наших руках.

А соната оч-чень хороша. Ты заметил конец? Ни грохота, ни шепота. Оборвалась – и все. Как в жизни...

Так змеемудро скованная стальная цепь развалилась в том звене, которое сработали из женского сердца.

При рыцарях не было концлагерей! И душегубок не было!