Антоний и Клеопатра

Опасна власть, когда с ней совесть в ссоре;
А Цезарь, если правду говорить,
Рассудку никогда не подчинял
Своих страстей. Смиренье, как известно,
Лишь лестница для юных честолюбий;
Кто вверх идет, лицо к ней обращает;
Но лишь достигнет цели, к ней спиной
Становится и смотрит в облака,
С презреньем обращаясь к тем ступеням,
Что помогли ему наверх взобраться...

Таким, как ты, нет веры!
Но если мы - увы! - в грехе погрязли,
То боги нас карают слепотой,
Лишают нас способности судить
И нас толкают к нашим заблужденьям,
Смеясь над тем, как шествуем мы важно
К погибели.

Да, как же! Цезарь только и мечтает,
Чтоб, распустив победные войска,
Размахивать мечом, как гладиатор.
Эх, вижу я, что внешние утраты
Ведут к утрате внутренних достоинств:
Теряя счастье, мы теряем ум. -
Коль ты еще способен измерять,
Как с полновесным Цезарем ты мыслишьРавнять себя, пустышку? Видно, Цезарь
И разум тоже твой завоевал.

Предавший сам себя да будет предан.

Больно мне, что доблесть
Всегда живет у зависти в зубах.

Он слишком тощ! Его я не боюсь:
Но если бы я страху был подвержен,
То никого бы так не избегал,
Как Кассия. Ведь он читает много
И любит наблюдать, насквозь он видит
Дела людские; он не любит игр
И музыки, не то что ты, Антоний.
Смеется редко, если ж и смеется,
То словно над самим собой с презреньем
За то, что не сумел сдержать улыбку.
Такие люди вечно недовольны,
Когда другой их в чем-то превосходит,
Поэтому они весьма опасны.

Речь добрая удара злого лучше.

Себя мы можем видеть лишь в отражении, в других предметах.

Желанен властелин лишь до поры,
Пока еще он не добился власти;
А тот, кто был при жизни нелюбим,
Становится кумиром после смерти.

Когда их божественным величествам заблагорассудится прибрать к себе мужнюю жену, то мужу следует утешаться мыслью о том, что найдутся портные, которые сошьют ему новое платье взамен старого тряпья.