Антоний и Клеопатра

Шекспир начинил своего «Юлия Цезаря» самыми разными ингредиентами, вкус и аромат которых не только вполне узнаваемы, но и актуальны сегодня. Считается, что это одна из тех пьес, где Шекспир менее всего отдалился от исторических реалий. Выводя на сцену давно умерших героев, драматург опирался на свидетельства Плутарха. Эту старую как мир историю можно рассмотреть как классический пример конфликта правых с правыми. Перед нами два противоположных конца спектра, которые ещё недавно были достаточно близки. На одном – Цезарь и его сторонники, на другом – группа заговорщиков, среди которых Брут, Кассий и Каска. Последние провозглашают, что действуют из любви к Риму, а отнюдь не из ненависти к Цезарю. По крайней мере, они кажутся в этом по-настоящему убеждёнными. Брут так комментирует свою позицию: «Если в этом собрании есть хоть один истинный друг Цезаря, то я скажу ему: любовь Брута к Цезарю не уступает его любви. Если этот друг спросит, зачем же Брут вооружился против Цезаря, - вот мой ответ: не оттого я это сделал, что любил Цезаря меньше, но лишь оттого, что любил Рим больше».

Те, кто замыслил убийство, видят себя избранниками, на плечах которых благополучие отечества. Либо они поборют здесь и сейчас зарождающуюся тиранию, либо окажутся порабощёнными на века. Используя анахронизм, можно сказать, что заговорщики решили прибегнуть к превентивной мере. Они хотят предотвратить намечающийся захват власти. Цезарь, по их мнению, готовится взять на себя абсолютную власть, превратив свободных граждан в рабов, но этого пока не произошло. Необходимость упредительных мер находит выражение в словах Брута:

...Опасности теперь не вижу я; Но, если мы его усилим власть, Он в крайность бросится. А потому смотреть Мы на него должны, как на змею, Что из яйца не вышла. Дать ей время Увидеть свет - и так же ядовита Она, как все другие змеи, станет, Ее убить должны мы в скорлупе.

Одна из сторон этого многогранного произведения - рассуждения о природе власти и лидерстве. Сравниваются государственный механизм и организм человек. Герои пытаются определить, что составляет «надменный произвол», как должен вести себя достойный сын Рима и где грань между предательством и стремлением установить справедливый порядок. Какая жертва допустима на пути достижения «общего добра»?

Принести Для общего добра мы можем жертву, Но мясниками нам позорно быть. Мы против духа Цезаря восстали, А в духе крови нет. О, если б можно Покончить с духом Цезаря без крови!

Для противоположного лагеря, возглавляемого Марком Антонием и Октавием (будущим императором), Брут и компания не более, чем подлые изменники. Но искренни ли заговорщики, постулирующие, что они защищают свободу от надвигающейся диктатуры за авторством прославленного в битвах Юлия Цезаря? И что есть «искренность», сколько у неё степеней? Авторы биографий нередко задают вопрос «насколько искренен описываемый ими персонаж?» Можно ответить встречным вопросом: «А насколько мы искренни? А что есть вообще искренность?» Другими словами, в контексте истории это представляется довольно бесперспективным вопросом.

Блестяще показана летучесть общественного мнения, переменчивого, как игра облаков в ветреный день. Выступление Марка Антония перед толпой римских граждан после рокового покушения на Юлия Цезаря - прекрасный образец манипуляции массовым сознанием. Казалось, только что все были полностью согласны с Брутом относительно правомерности и даже необходимости насильственного избавления от «тирана» Цезаря. Но русло общественного настроения разворачиваются на 180 градусов. Толпа готова поверить мастерски построенной речи Марка Антония, которому удаётся уверить собравшийся народ, что его подло предали. Соратник убитого Цезаря начинает каждую из своих инвектив с восхваления обидчиков. Он скрывает свой антагонизм под маской объективности, отдаёт каждому должное и, казалось, жаждет только справедливости. Каждое слово Антония полно яда и бьёт прямо в цель. Отточенное обвинение, завёрнутое в обложку из лести и призывов к здравому смыслу. Как не поверить такому беспристрастному оратору?

В итоге граждане требуют наказать вероломных обманщиков, которые посмели отнять у них Цезаря, который, в изображении Антония, денно и нощно заботился о благосостоянии народа.

Тема лести затрагивается в пьесе и в другом ключе. Заговорщики считают, что Цезарь падок на масляные речи и часто принимает лесть за чистую монету. Но, естественно, не все такого мнения о Цезаре. Сам трагический эпизод убийства становится под пером талантливого автор ярким примером сложности и противоречивости истории. Конспираторы перед убийством с лицемерным смирением просят Цезаря вернуть их товарища из ссылки. Цезарь отказывает, ссылаясь на твёрдость принятых им решений: «Смягчиться может тот, кто сам способен себе просить смягченья у других; но неизменен я, как неизменна Полярная звезда». Представая в роди вселенского судьи, который не меняет своих взглядов, Цезарь выдаёт свои абсолютистские амбиции. Он продолжает астрономические аналогии и заканчивает прямой заявкой на неограниченную власть.

На небе много звезд; их всех не счесть, И все они блестят и все мерцают, Но лишь одна не изменяет места. Так и людей живет на свете много; Но люди - плоть и кровь, а потому Они и переменчивы, и слабы. Меж ними знаю я лишь одного, Который чужд минутных колебаний И вечно неизменен, - это я.

Поведение Божественного Юлия непосредственно перед своей трагической кончиной, его недолгие колебания, которые быстро сменила решимость идти навстречу Судьбе, переданы драматично. Авгуры вещают о неблагоприятных знаках, нависших над головой властителя. Кальпурния, супруга Цезаря, уговаривает мужа не ходить в этот день в Капитолий. Коротко её совет звучит как «дорогой супруг, лучше останься сегодня дома». В некотором роде английский драматург, повествуя о реальных событиях из древности, предложил трафарет, который будет не раз использован историей впоследствии. В качестве примера мне вспоминается попытка Марии Медичи отговорить её коронованного супруга – французского короля Генриха IV Бурбона – от рокового выхода в город 14 мая 1610 года.

Где же кончается история и начинается литература? Высказывал ли в действительности тот или иной исторический персонаж известную мысль или ему её приписали господа рифмоплёты? Человек из XXI века, нагруженный определённым культурным багажом, рискует потеряться в этом переплетении литературы, порождённой человеческим воображением, и сложносочинённых исторических перипетий, которые своими неожиданными ходами нередко затмевают самый смелый вымысел. Черта, которая их разделяет, порой плавает. И пьеса Шекспира с её ставшей крылатой фразой «И ты, Брут?» тому яркое подтверждение.

Известно, что многие (около)исторические пьесы Уильяма Шекспира несли в себе, как бы сейчас сказали, месседж для современников драматурга. Посредством этих рассказов Шекспир завуалированно поднимал острые для своего времени вопросы. Он неоднократно наделял персонажей прошлого чертами современных ему деятелей. Шекспироведы посвятили немало страниц поиску параллелей и отыскиванию скрытых посланий в его текстах. Но, что логично, далеко не все аллюзии, которые были понятны публике той эпохи, сегодня считываемы. Как же обстоит дело с «Цезарем»? На календаре 1599 год. Королева Елизавета, которая уже много лет на английском троне, не имеет наследников. Многие опасаются, что после её кончины дела могут пойти хуже. Боятся, что обострится межконфессиональное противостояние между католиками и протестантами. На жизнь Елизаветы не раз покушались, оправдывая это религиозными соображениями. Примерно в то время появился скандальный трактат иезуита Хуана Марианы De rege et regis institutione. Мариана отстаивал концепцию правомочности устранения тирана, если это диктует «народное благо». И вот Шекспир показывает в посвященной Древнему Риму пьесе, что убийство не только не приводит к желаемому избавлению, но, по сути, имеет обратный эффект. Именно при Октавиане, преемнике Цезаря, произойдёт окончательное превращение Римской Республики в Империю.

За основу своей трагедии Шекспир взял Плутарховское жизнеописание Марка Антония ( Плутарх - Сравнительные жизнеописания ), но при этом изменил некоторые исторические факты. Драматург делает акцент на отношениях Антония и Клеопатры, хотя в пьесе достаточно военных картин, переговоров, сцен с гонцами, часовыми, стоянками лагерей, которые указывают на ключевой конфликт между Октавием Цезарем и Марком Антонием. Пьеса имеет эпический размах, охватывая большие временные и территориальные отрезки, количество говорящих персонажей тоже впечатляет. Сорок отдельных сцен, объединённых в пять актов, часто перемещают действие между различными частями Римской республики и Египта. Минус в том, что между отдельными фрагментами событий, следующими друг за другом, на самом деле, могло пройти несколько лет. Вот мы видим, как Цезарь отдаёт свою сестру Октавию в жёны Антонию, чтобы скрепить союз между триумвирами:

Я отдаю сестру, которой крепче Никто из братьев в мире не любил. Храни ее, живой залог согласья Владений наших и сердец.

А вот уже Цезарю докладывают о неподобающем поведении Антония в Александрии, где он нарекает своих сыновей от Клеопатры царями: одного — "царём царей армян и властелином мидийцев и парфян, другому дал Киликию и царство финикийцев". При этом в пьесе нет упоминания о детях Антония и Октавии. Подобные картины с пробелами мешали воссозданию исторической действительности.

Аннотация убеждает, что трагедия из античной истории превращена Шекспиром в пьесу о любви и страсти, но как раз любви мне не хватало. Страсти были — ревность, подозрительность, пьяные оргии.

Дни мы губили беспросыпным сном, а ночи беспробудным пьянством.

Шекспир представляет нам Клеопатру как сильную и противоречивую женщину, способную на отчаянные поступки. В образе соблазнительницы она выступает опытной манипуляторшей. Антоний чувствует её игру и притворство, но иногда попадает в сети обмана.

Антоний: Не будь ты мне царицею всего, Я б мог сказать, что ты царица блажи.

Образ Антония тоже не лишён страсти, что иногда вредит рассудительности, и противник использует это качество в свою пользу.

Воспользуйся скорей его смятеньем, Чтоб он не мог передохнуть. В сердцах Слабеет чувство самосохраненья.

Любовь к Клеопатре стала роковой слабостью римского полководца. Доверившись её флоту, он дважды терпит поражение. Эпизод, когда Клеопатра сказалась умершей, укрывшись от гнева Антония и подтолкнув его к самоубийству, напомнил сцену из "Ромео и Джульетты". Но герои этой трагедии уходят из жизни по иной причине — не любовь заставляет делать решительный шаг, а гордость. Им, привыкшим повелевать, трудно склонить голову и предстать униженными и побеждёнными перед Цезарем и народом.

Клеопатра: Теперь ты что! Игрушка из Египта, Чтоб тешить Рим. Ремесленники, сброд В засаленных передниках, с линейкой И молотком, соорудят помост, Чтоб нас виднее было. Нам придется Дышать отрыжкою дурных харчей И грязным потом.

Сложно представить постановку этой трагедии на сцене — она слишком масштабная. Во время чтения попалась вот такая иллюстрация Э.О.Эбби, передающая эпизод из пьесы: Клеопатра: Где хлястик к этой пряжке? Я помогу. Антоний: Брось, брось. Ты у меня Оруженосец сердца. Брось, не путай. Клеопатра: Я помогу. Так правильно? Антоний: Да, да. ... Клеопатра: Что, разве плохо застегнула? Антоний: Чудно. Божественно. Посмей кто расстегнуть, Ему не поздоровится. Проворней. Ты мямля, Эрос. Можешь взять пример С царицы нашей. Вот оруженосец! Ах, если бы могла ты посмотреть, Как я дерусь, и смыслила бы в этом! Вот царское, сказала б, ремесло!