Сероглазый король

Мой редактор был недоволен,
Клялся мне, что занят и болен,
Засекретил свой телефон
И ворчал: «Там три темы сразу!
Дочитав последнюю фразу,
Не поймешь, кто в кого влюблен,

Кто, когда и зачем встречался,
Кто погиб, и кто жив остался,
И кто автор, и кто герой, —
И к чему нам сегодня эти
Рассуждения о поэте
И каких-то призраков рой?»

Афродиты возникли из пены,
Шевельнулись в стекле Елены,
И безумья близится срок.

Смерти нет – это всем известно,
Повторять это стало пресно,
А что есть – пусть расскажут мне.

Это все наплывает не сразу.
Как одну музыкальную фразу,
Слышу шепот: «Прощай! Пора!
Я оставлю тебя живою.
Но ты будешь моей вдовою.
Ты – Голубка, солнце, сестра!»

На площадке две слитые тени…
После – лестницы плоской ступени,
Вопль: «Не надо!» – и в отдаленье
Чистый голос:
«Я к смерти готов».

Что ж вы все убегаете вместе,
Словно каждый нашел по невесте,
Оставляя с глазу на глаз

Меня в сумраке с черной рамой,
Из которой глядит тот самый,
Ставший наигорчайшей драмой
И еще не оплаканный час?

Существо это странного нрава.
Он не ждет, чтоб подагра и слава
Впопыхах усадили его

В юбилейные пышные кресла,
А несет по цветущему вереску,
По пустыням свое торжество.

Ты как будто не значишься в списках,
В калиострах, магах, лизисках, —
Полосатой наряжен верстой, —

Размалеван пестро и грубо —
Ты… ровесник Мамврийского дуба,
Вековой собеседник луны.

Сплю – она одна надо мною.
Ту, что люди зовут весною,
Одиночеством я зову

Сплю – мне снится молодость наша,
Та, его миновавшая чаша;
Я ее тебе наяву,

Если хочешь, отдам на память,
Словно в глине чистое пламя
Иль подснежник в могильном рву.

Ты ли, Путаница-Психея,
Черно-белым веером вея,
Наклоняешься надо мной,

Хочешь мне сказать по секрету,
Что уже миновала Лету
И иною дышишь весной.