Безбожник

И вновь столь малый рассказ всколыхнул столь много из истории нашей, увы, далеко не всегда радостной, но на Вере основанной. Сколь много выпускалось в нашей стране антирелигиозных агитационных журналов: "Безбожник", ,,Атеизм", ,,Трезвость и культура", который в обязаловке пришлось на целый год выписать и т.д. Сколь много сил приложила партия на борьбу с врагами, сначала земными, а уж затем и с небесными потягаться решилась...

Строгов сидел на чемодане, полном последними номерами «Безбожника» и антирелигиозными плакатами, непрерывно курил и ругался озлобленно и хрипло:

— Сиди тут… Жди окаянных, когда придут?! А время идет. У меня лекция должна быть перед вашей заутреней, чтоб им, дьяволам, ни дна ни покрышки… Из нагана так бы и перестрелял чертей!

— Потише, братишка, — успокаивал агитатора кряжистый старик в тулупе. — Неужто можно так ругаться? Ты подумай только: страшная Суббота стоит… Спаситель в гробе лежит… Пасха наступает, а ты нечистую силу поминаешь.

— Плевать хочу на вашу Пасху! — рычал Строгов. — И на Спасителя также. Никакого Бога нет. Яма! Тьма! Ни хрена нет! Одна зыбь ходячая да атомы с молекулами! Ежели Бог был, куриные ваши мозги, так Он давно меня покарал бы, в порошок стер, а я ведь мощи вскрывал, в алтарях гадил и Богородице, самой Богородице в глаза гвозди вбивал, а икона-то, хе-хе-хе, чудотворная была! У меня в чемодане такие данные, такие штучки, что ахнете… Сами гвозди будете вбивать в глаза Богородицы, ежели увидите!

От злобы исступленной на губах Строгова выступала пена и голос доходил до истеричного срыва.

И как же отреагировать на такое? Кто станет за Веру? Ведь нельзя казнить в день такой.

— По правилу, следовало бы тебя за такие слова поленом по башке, да только вот в такой день рука не поднимается… Христос во гробе лежит и тревожить Его, Батюшку, негоже. Таких разбойников, как ты, жалеть Он велел…

— Жалеть? — быстро, но без злобы переспросил Строгов и задумался.

— Жалеть… — повторил старик.

Кто вселит в задурманенную голову агитатора мысли верные? Кто покажет ему и тысячам таких, как он, истину, что непреложна? Да, конечно, сила свыше, ибо нет её сильнее.

Строгов поднялся. Молча раскрыл чемодан. Вынул кипы последних номеров «Безбожника» и антирелигиозных плакатов — бросил в костер.

В сельской церкви зазвонили к пасхальной заутрени..

Строгов отошел в сторону и скрестив руки, без шапки, стал слушать пасхальный звон, и было видно, как вздрагивали у него плечи, не то от холода, а может быть, от глухих судорожных рыданий.

А сам Василий Никифоров-Волгин остался в истории русской не только как прекрасный писатель, не только как наставник юного Алёши Ридигера, будущего Патриарха Алексия Второго, но и как расстрелянного зимой 1941 года где-то под Кировом за свои православные убеждения. Ещё в 1936 году Игорь Северянин посвятил ему проникновенный стихотворный портрет:

Ему мила мерцающая даль Эпохи Пушкина и дней Лескова… Он чувствует Шмелева мастерского, И сроден духу родниковый Даль.

Деревни ль созерцает, города ль, В нем нет невыносимо городского: Он всюду сын природы. В нем морского Мороза хруст, что хрупок, как миндаль.

В весенне сад, что от дождя заплакан, Выходит прогуляться старый дьякон И вместе с ним о горестном всплакнуть,

Такой понятный автору и близкий, Чтоб, возвратясь домой, слегка чуть-чуть, Взять водочки и закусить редиской.

Помните о нём. Не забывайте о многих тысячах убитых священнослужителей. Увы, история наша такова.