Подарок… почти — подранок. Раненая птица. Раненый дар. Мы дарим частичку себя, в дружбе, любви, просто так… но часто, этого не замечают. Берут книгу, или тёмно-синюю, как небо Магадана, вазу, и ставят её на дальнюю полочку, и благополучно забывают.
Прав Паустовский: в природе что-то устроено не так.
Я бы сказал — не для вечности. Какая-то раненая вечность в природе. Раненые истины, раненая мораль, любовь..
Почему нет такого закона в природе: возможность раз в год подарить любимому человеку… свой сон?
Или своё бьющееся и обнажённое сердце?
Всё равно оно бессмысленно и зябко бьётся где-то во вне, словно бесприютный зверь, не успевший укрыться в норе и как лунатик в раю, печально и одиноко скитающийся по лесу или даже — городу; свернётся озябшим калачиком возле двери любимого человека… и его, заросшего одиночеством и болью, словно шерстью, не узнают и прогонят метлой.
Зимой, нет ничего прекрасней и милее такой картины: на капоте машины, сидит кошка в позе Сфинкса, русского сфинкса, элегантно подмяв правую лапку под грудь, и греется от ещё тёплого двигателя.
Всё его милое существование как бы говорит: «не шалю, никого не трогаю, починяю примус».
А хозяин не видит, он быть может пьёт чай дома, обнимается с любимой. У него столько тепла.. что ему жалко поделиться им, даже с озябшей кошкой, даже если это тепло стоит под окнами и его чувствует только кошка, одна во всём мире, словно машина нежно сошла с ума и приехала на свидание с кошкой и теперь стоит под клёном, с лиловым букетом тепла.
Это так похоже на любовь… летний островок тепла и нежности, которое уже не видит никто, который никому не нужен, как и сердце твоё… оно медленно гаснет, ему страшно и одиноко, и вот.. его видит — хвостатый и бесприютный ангел: кошка. Два одиноких существа, не от мира сего, воссоединяются в сумерках морозного вечера. Это их тайное и нежное свидание,и ещё толком не понятно, кто кого греет: Двигатель— озябшую кошку, или кошка — остывающий и одинокий двигатель?
Кажется, если машина вдруг исчезнет, то кошка блаженно зависнет в воздухе, словно русский Будда… с пушистым хвостом.
Мне ужасно нравится наблюдать, как из подъезда появляется хозяин машины и словно бы вдруг сходит с ума, начинает махать руками, как крыльями, кричать, не то на кошку, не то на высокий и чудесный клён, за котором я спрятался. Кажется, человек вышел не из подъезда, он просто счастливый выпускник психиатрической клиники, сдавший все экзамены на 17, на воробья и Акапулько, и его выпустили — полетать пешком, по снегу.
Мне нравится, что милые и спящие сфинксы на капоте, испаряются с энтузиазмом мартовского кота Шрёдингера, оставляя на капоте изящные следы, так чудесно похожие на то, как японский художник средних веков — Хасэгава Тохаку, изображал сосновый лес среди заснеженных и далёких вершин.
Только нежные люди, подходят к коту на капоте, без криков, словно вышли на свидание с ним и чудовищно опоздали.. и извиняющимся жестом, гладят за ушком Сфинкса, а он, как-то по-женски роскошно и сладко, потягивается — ещё чуть-чуть, и начнёт левитировать. По крайней мере — хвост. А у женщин с утра, левитирует улыбка — довольная кошка, как влюблённый, получивший спустя несколько лет ожидания — письмо от любимого человека.
Боже мой, сколько в этом тихой и нежной поэзии! Как всё это похоже на любовь! На подарок, на нежный, ненаписанный рассказ Паустовского!
Словно обнажённое сердце лежит на капоте машины и дрожит от холода.. не сердце — подарок любимой. Жаль, что она этого не видит, в тёплом доме, за сладким чаем с вареньем.
Смуглый ангел, ты помнишь, как однажды у нас закончилось варенье и мне не с чем было пить чай? А чай я уже заварил и налил и дымок от чая, словно влюблённый дервиш, кружился перед тобой, неземной, на столике, флиртовал с тобой.. как паровоз на Камчатке, въезжающий в тёмный и навеки смущённый туннель, ибо безответно и тайно был влюблён в этот паровоз. Не чай, а нежный сумасшедший, которому кажется, что он паровоз на Камчатке, или затухающий костёр в джунглях Амазонки.
А я уже нарезал французский багет… но варенья не было. Что делать?
И тогда ты меня выручила, как ангел… это было похоже на какой-то нежнейший сон Паустовского. На твой самый лучший подарок, которого ты не делала мне даже на день рождение.
Я просто протянул тебе кусочек багета и сказал: поцелуй его, любимая. Так будет вкуснее.
Словно твои милые поцелуи, были вишнёвым вареньем, словно зима давно уже наступила, а на нашей кухне, произошло чудо: вдруг, зацвела вишня! Твоя чудесная улыбка, зацвела, как вишня… ах, милый русский завтрак: французский багет с улыбкой ангела, чеширский завтрак. Лепестки улыбок на багете.. Может так завтракают в раю? Басё может так завтракает, рассказывая Тургеневу какую-нибудь милую чепуху о трепете травки на рассвете и заблудившимся в ладонях женщины — муравье-лунатике?
И сразу же, как в раю, вслед за цветением вишни, появились и плоды: твои поцелуи. Ты поцеловала мой багет. Несколько раз. Нежный, щедрый слой поцелуев, словно слой вишнёвого варенья. В старину, на Руси, чай пили вприкуску: отпивали чай без сахара, брали кусочек сахара и как бы закусывали, или клали его в рот и цедили чай через тающий островок сахара.
Мне тоже захотелось попробовать. Ты поцеловала меня и я сразу сделал глоток чая. Вкусно!
Говорят, в старину, пили чай даже — вприглядку. Но это совсем бедные люди: пьют чай и смотрят, как барин пьёт чай с вареньем или с сахаром.
Но времена меняются. И вприглядку можно пить с роскошью. Ты обнажила своё плечико смуглое в пижамке лиловой, словно спелая груша на осенней заре. Есть такой нежный осенний сорт: viviani dolce.
Я посмотрел на плечо твоё милое и сделал глоток. Ещё вкуснее!
Как жаль, что бедняки на Руси не знали этого метода пить вприглядку!
Потом ты обнажила свой чудесный животик. Словно среди зимы просияла тёплая летняя ночь, и луна, мечтательно отражённая в тихой реке, и на лунной глади робко и невесомо, среди звёзд, замер поплавочек Тургенева: твой пупок. Нет, не замер.. он нежно ушёл в глубину, в тишину, в звёзды! Как? Как мне было не поцеловать твой пупочек милый? Я снова сделал глоток чая: вкусно!!
Господи, почему у нас раньше не закончилось варенье!??
И тут я взял новый кусочек багета и протянул его тебе и сказал: оближи его, любимая. Просто оближи, нежно и медленно, как утром, в детстве, мы толком не проснувшись ещё, облокотившись к стенке у стола, намазывали вареньем хлеб, не замечая, что намазываем и на свои пальцы, в полудрёме.
Ах, какой вкусный был тот кусочек багета, любимая, ты помнишь? Слаще вишнёвого варенья, слаще рая.
Да, прав Паустовский. В природе всё устроено как-то не по-человечески.
Представляешь, как было бы чудесно? Вот был бы такой закон в природе.. если двое людей любят друг друга по настоящему, небесной любовью, и даже если их разлучила судьба, то вечное лето в их сердцах, — бессмертно и проявляется высшей мистикой жизни.
Как? Ну.. например, на моём утреннем и сиротливом бутерброде с маслом — вдруг проявляется нежный и чеширский след твоего озорного и милого язычка.
Или… когда я сплю и ты мне снишься, как этой ночью, например, и я нежно брежу во сне, вышёптывая твоё милое имя, то я просыпаюсь.. от сладостного вкуса твоего поцелуя.
На днях со мной приключилось нечто подобное. Та ещё мистика.. русская. Ты мне снова снилась, и я снова бредил сквозь сон твоим именем, и сквозь сон, гладил свои губы, словно бы гладил твоё имя на губах своих, и произошло чудо: я проснулся от твоего поцелуя, любимая!
Боже, какой это был сладкий и нежный поцелуй… такой наверно не снился и Паустовскому. Только ты одна можешь так целовать..
Но мой мистический восторг длился пару секунд, ибо я увидел в постели рядом со мной.. моего кота Барсика, странно облизывающегося и весело смотрящего на меня, подмигивая мне хвостом.
Оказывается, я целовался.. с Барсиком, а не с тобой! Наверно, он увидел, как я во сне увлечённо глажу свои губы, бредящие тобой, и решил, что это такая игра, или губы мои — это какое-то лакомство, или я съел что-то вкусное и длю наслаждение, гладя губы, как кошки порой вылизывают свою лапку, на которую попала сметанка, но сметанки давно уже нет, а он, зажмурясь так, словно целуется с ангелами, вылизывает лапку.
Видишь, до какого нежного бреда я довспоминался, любимая, прочитав маленький рассказ Паустовского?
Помнишь, ты мне однажды сказала, что я похож на нежного Пана, который играет на своей свирели, лёжа на травке возле ручья. Вот только вместо свирели у меня — рассказы или романы писателей.
Ты одна поняла, мой ангел, что произведение писателя, может быть не только чудесной музыкой, той самой берёзкой, которую герой рассказа Паустовского осенью пересадил в тёплую комнату, желая спасти её от гибели.
Да.. ты одна поняла, что у меня есть маленький инфернальный дар, как у Пана. Нет, не флиртовать с берёзками, особенно в подпитии, этого на Руси хватает, но делать из рассказов писателей — свирель, и играть на ней мелодию текста и своей души, нашей с тобой любви, словно в нашей любви тайными ангелами мерцают, участвуют и Паустовский и Платонов и Набоков.
Да что там свирель.. помнишь, как я однажды, на твоих милых бёдрах, губами, сыграл мелодию Дебюсси — Танец снежинок? И как чудесно мне подпели твои бёдра… словно бы знали мотив: мурашки на твоих бёдрах были похожи на тихий и первый снежок в нежных сумерках в конце ноября.
Рассказ у Паустовского вышел немного японский. Наступила осень и зашёл разговор о том, как несправедлива природа. Как мимолётна осень.. «как золотая птица, промелькнувшая за окном».
Этот разговор слышал деревенский мальчик, захаживающий к герою рассказа, почитать журналы Вокруг света.
Чудесный символ. Вокруг света… это же образ рая. Если бы мы мысленно облетели весь мир, то все времена года, словно цвета от радуги, нежно слились бы в единый и бессмертный луч красоты самой жизни.
Но деревенский мальчик, так похожий на ангела, что-то перепутал, как и полагается ангелам, и подумал, что герой рассказа, тоскует о быстротечности лета, а не осени, и сделал подарок: выкопал юную берёзку с корнями и подарил, герою рассказа, чтобы она росла в тепле дома и не умирала и напоминала о лете.
Кстати, говорящая фамилия была у ангела. То есть, у мальчика деревенского: Малявин. Так на Руси называли странствующих художников. И что грустно.. малявами, в тюрьмах называют «тайные записочки».
Мальчик так и не понял, что герой нашего рассказа тосковал о быстротечности осени, а не лета.
Что есть золотой свет осени, как не рассвет самой жизни, ставший вдруг вечным, словно солнце самой жизни взошло из самого сердца природы и замерло, сияя во все стороны света, в глубину веков и космоса, так что кажется, даже планеты, словно осенние листочки, робко дрожат своим алым и оранжевым светом.
За окном упали первые листья, а берёзка в доме, стояла живая и нарядная, как невеста.
Толком неясно было, кто умирал: может берёзка была тем самым призраком любви, которая наблюдает за нами, как душа в стихе Тютчева? — Она сидела на полу.. и груду писем разбирала.. так души смотрят с высоты, на брошенное ими — тело.
Все думали, что обманули природу, победили смерть… но когда настали первые морозы, то в одну ночь, пожелтела и берёзка, которая не чувствовала холода.
И начался вечный русский спор: кто виноват? Или, таинственное русское: warum?
Лесник высказал типичный научный бред: если бы деревья не сбрасывали листву осенью…
И т.д. Как мне кажется, тут хорошая параллель с миром чувств. Есть в нашей душе нечто, как этот лесник — раб изувеченной и серой истины, которая вечно тлеет. Что-то в нас рабски подчинено таким же «безусловным» и изувеченным истинам морали, эго, сомнений и прочей хтони, которая от века убивала в нас красоту и душу, не замечая их, не замечая того.. как в сердце человека, тайно сияет пятое время года, о котором мечтает природа: любовь, где всё цветёт, даже зимой, даже когда умерла любовь.. умерла для всех, для тёмной и изувеченной истины природы, для тёмной морали и истины толпы, так часто в своих чувствах подражающей низменной и изувеченной истине природы, перед которой почему то принято преклоняться: это естественность, мол! Природа!
О слепая толпа.. естественна — лишь любовь, всё что мешает любви или что причиняет ужас и боль — то уродство и ужас. И сама природа безмолвно страдает от своей изувеченной истины, она сама страдает и плачет с каждым осенним листочком.
Да… когда в душе настала осень любви и зима, когда для этого мрачного чудовища-аутиста — морали, и для истины природы и толпы, очевидно, что любви больше нет, что земля черна и промёрзла и на ней тонким саваном лежит снег, происходит чудо: из снега расцветает аленький цветочек… из пустоты и смерти. Разве это не чудо?
Разве не чудо, что в сердце человека сокрыта тайна бессмертия, рая, вечной любви и вечной жизни? Тайна пятого времени года…
В этом смысле, милая и глупая ошибка: выкопать берёзку и пересадить её на зиму, в комнату.
Так иногда и люди делают в любви, желая продлить умирающую любовь.
Так в рассказе Брэдбери — Вино из одуванчиков, мальчик, желая продлить красоту зимы и снежинки, поймал её в спичечный коробок и поместил в морозильник, а летом достал.. снежинка была жива. Снежинка зимняя на ладошке ребёнка — среди лета! Разве не чудо?
Только вот.. та же ли это снежинка?
Может нужно не выкапывать чувства, не копаться в чувствах, уродуя их корни, не нести беззащитное и раненое деревце в дом морали, или дом воспоминаний, где чувство и деревце — умрут, но наоборот, создать рай вокруг этого деревца, или в своей душе создать вечный рай, которому не страшны холода?
Леснику-тугодуму, изложившему в рассказе научную теорию о том, почему осенью облетает листва.. противостоит другой старик, похожий на Пана, или домового. Но его теорию высмеяли. Мол, берёзка облетела не по «научной истине», а потому… что ей больно было смотреть на своих друзей за окном, а может и на любимого. Облетела из сострадания..
Это же почти Ромео и Джульетта среди деревьев! Умереть от любви и боли любви, из сострадания любви.. потому что любимый твой — умер, или — умирает.
Даже если бы мы пересадили эту берёзку на луну или в рай.. она всё равно бы облетела, почувствовав, что её любимый умирает где-то там, на земле.
Смуглый ангел.. мне иногда кажется, что ты, в своём уюте любви с другим мужчиной, в вечном лете любви, иногда по осеннему шелестишь обо мне, облетаешь сердцем и снами — ко мне, умирающим без тебя.
Или мне это только кажется? Мне больно думать, что моя безмерная любовь к тебе, неземной, стала для тебя — обузой и мукой, от которой ты устала, потому что… не можешь на неё ответить. Отсюда и вечные твои сомнения в моей любви.
Это ведь обратный ад, истории Паустовского: посреди лета, срубили деревце и оно тихо умирает, и вдруг.. все деревья рядом, и солнце даже и звёзды, все откликнулись бы на этот ужас, на бесчеловечность, и тоже бы стали облетать, и настала бы вечная осень и тьма на земле.. от одного срубленного деревца.
Я чувствую, любимая, что вовсе не какой-то разумный и благой закон природы, разлучил нас с тобой, но какая-то мерзость и ложь в самой природе, среди людей. Так не должно быть.
Я не знаю, умерла ли твоя любовь ко мне.. или она просто тихо облетает за зимним и уютным окошком счастья, в тепле.
Я знаю одно: моя любовь к тебе — вечна, как пятое время года. Я знаю, что родина нашей любви — именно в моей груди, наверно поэтому твои улыбки и поцелуи, словно ласточки, летят в мою грудь из Москвы, осенью.
И даже когда я умру, то моя любовь к тебе будет шелестеть к тебе из сумерек смерти, стихами и снами твоими, и когда меня не станет, когда ты будешь уже старенькая, но по прежнему, с самым чудесным носиком в мире, когда любовь в тебе преодолеет чудовищный зимний морок морали, тогда случится чудо: ты проснёшься, и в своей постели, в своих милых согнутых ножках, увидишь кленовый алый листок: мой подарок тебе..
Это я, в раю, среди счастливых и сытых ангелов, загрустил о тебе. Ибо мне не нужен ни рай, ни бессмертие, ни ангелы, похожие на серых, откормленных мотыльков у ночного фонаря в богом забытом переулке Бомбея, мне не нужна и тайна далёких звёзд: ты моя тайна и ты мой рай, и без тебя в раю — вечная тьма и холодная осень.
p.s.
Мне иногда кажется, что нет ничего романтичнее, в разлуке влюблённых, — одновременно заболеть.
Я не знаю, кто первый из нас простудился, любимая. Ты или я… Но кто-то из нас, быть может.. оба! Почувствовав, что любимый человек — болеет, словно та самая берёзка в рассказе Паустовского — облетели.. грустно зашелестели алой листвою здоровья.
Мне приятно думать, ангел мой, что я болею вместе с тобой, что у меня так же болит голова и такая же блаженная усталость и сердце в груди бьётся куда-то - сквозь нас, в звёзды, в сны и в Акапулько, словно мы старички с тобой, только позанимались любовью и лежим при смерти, словно счастливый Князь Болконский, смотрящий в роскошное ночное и звёздное небо на поле Аустерлица, в котором так нежно можно спутать силуэт летящей в небе листвы, с силуэтами перелётных ангелов.. возвращающихся — на звёзды.
95 понравилось
