Когда долго соседствуешь с чудом, начинаешь от него скучать и пытаешься выдумать ему какое-то практическое применение.

Впаривать бессмертие души в нынешние времена – дело обреченное. Душой же давно никто не пользуется! Христианский рай, должно быть, такая же унылая дыра, как собор Святого Петра: народу никого, и повсюду слой пыли с палец толщиной.

Смерть отменили много столетий назад, победили ее, как побеждали до этого черную оспу или чуму; и как черная оспа, в их представлении смерть существует где-то в герметичных резервациях, в лабораториях, откуда не сможет никогда вырваться.

В конце концов сенатор — это ведь просто одна из ролей, которые я играю, так? И не самая важная. Приходя домой, я выбираюсь из неё, как из делового костюма, и вешаю в прихожей. Мы все просто играем свои роли, и всем нам наши костюмы подчас натирают...

Принято считать, что дети едят молоко. На самом деле они жрут время. Молоко они, конечно, тоже поглощают - когда не корчатся, пытаясь испражниться, или не утомились от первых двух действий и не забылись кратким тревожным сном. И мысли они сжирают тоже - все, кроме мыслей о самих себе. Так они выживают.

Может, тут, на дне, у людей и есть души. Вот же они, хотят в небо, но только пачкают потолок...

Нет, внучек, человек не снаружи стареет, а изнутри!

"Проталкиваюсь внутрь! Всему вагону придётся выдохнуть, чтобы мне нашлось местечко. Пассажиры молчат и терпят. Мир не без добрых людей.
И так, без воздуха, мы отправляемся в пустоту."

Мечтателями управлять проще: мечтатели считают, что им есть что терять. С теми, кому ничего не надо, не поторгуешься.

Впаривать бессмертие в души нынешние времена - дело обреченное. Душой же давно никто не пользуется!

Выманила меня из конуры, сняла натерший шею строгий ошейник, почесала за ухом и потащила гулять. Я-то думал, у меня новая хозяйка — и какая! — а она наигралась со мной и просто бросила меня в парке. Вернулась к своему гребаному пуделю. А мне что делать? Что мне делать?! Я не экопет, не электронная моделька домашнего любимца, меня нельзя выключить и зашвырнуть на антресоли, если я вдруг слишком страстно по-собачьи атаковал твою ногу и всю ее перепачкал!
Я живой, ясно?!

- Знаете, - говорит господин Шрейер, передавая мне бокал, - вечная жизнь и бессмертие - это ведь не одно и то же. Вечная жизнь тут. - Он притрагивается к своей груди. - А бессмертие здесь. - Его палец касается виска. - Вечная жизнь, - он ухмыляется, - включена в базовый соцпакет. А бессмертие доступно только избранным.

Мы все — части большого целого, части некого бесконечно мудрого и бесконечно могучего сверхорганизма. И мы все — заменимы. В этом наша сила.

И воздух тут совсем другой. Словно не воздух, а гелий. Набираешь им два шара в своей груди — и можно лететь.

Меня иногда упрекают в беспринципности, - подмигивает мне Шрейер. - Но у меня есть железный принцип: говорить каждому то, что он хочет от меня услышать.

Каждый живёт как может.

Никаких памятников, никаких надгробий: все это отдает поклонением смерти.

Душе работа нужна.

Совать контакты шокера в живое, пока не иссякнет заряд, а потом бить, обдирая костяшки, кусать, царапать так, чтобы ногти ломались. И пусть меня тоже колотят, пинают, дробят мои кости, пусть вышибут из меня всю дурь, пусть я сдохну чистым, непорочным, пустым; тут, со своими, не страшно погибнуть.
Я хочу умереть в бою, хочу пролить на Барселону кипящую серу, хочу послать на нее столпы огня, истребить каждую душу, которую я тут полюбил и которая меня обманула.

Тебе придётся начать всё с чистого листа. Твоему поколению. Вам - сносить стены, которых мы уже давно не видим. Вам - изобретать, вам - искать, вам - пытаться понять, как человечеству идти вперёд и как сохранять в себе главное. Вам - жить, потому что мы - уже окаменели.