Дожить до рассвета

— А почему вы думаете, что Дюбин хуже вас?
— А вот я здесь, а его нема.
Действительно, логика рассуждений была почти убийственной, возразить ему было трудно.

— Ну как, Пивоварчик, вздремнул?
— Да так, кимарнул немного.
— Что ж ты сдал было, а?
— Притомился, товарищ лейтенант.
— А я-то думал, ты крепачок. А ты во какой...
— Подбился я.

Завидная черта характера - отграничивать будни от праздников, беспокойство от радости.

Есть люди, способные меняться по нескольку раз в день, не то что за жизнь, с одним человеком они одни, а с другим другие. Становятся такими, какими им стать удобнее.  Но вот беда, Сущеня так не умел. Да и не хотел никогда. Он хотел оставаться собой, какой он ни есть

И пусть простят его Родина, люди - не его вина, что не выпало ему лучшей доли и не обошло его то самое страшное на войне, после которого ничего уже не бывает.

Далее начинался особый счёт его командирской чести, почти личный его поединок с немецкой уловкой, и бойцы к этому поединку не имели отношения.

Как быто не было, светлая тебе память, боец Шелудяк, посланый на верную гибель, хотя в тот момент с какой-то подспудной завистью лейтинант думал, что - в жизнь...

Человек всегда на что-то надеется. Даже вопреки рассудку.

Что ж, предавай! – зло сказала она, чувствуя, как все в ней затряслось от бессильной злой ярости. – Предавай. Не ты первый. Но помни, самый первый давно подавился тридцатью сребрениками. И за ним подавятся же все остальные.

«...А патриот от националиста, знаешь, чем отличается?» – «Чем?» – спросил Азевич и насторожился. «А тем, что патриот любит свое, а националист ненавидит чужое».

Жить через погибель врага - другого выхода на войне, видимо, не было.

Но для этого надо было дожить до рассвета.

Найгорш у жыцці няпэўнасць: яна адбівае волю да дзеяння.

...война порушила все вековые отношения между людьми, поставила человека в условия, когда не подчиниться ее злой воле не было никакой возможности.

...в смутное время войны люди способны, как никогда, круто меняться, и вчерашний друг запросто может обернуться врагом.

Маё ўяўленне аб немцах трохі пахіснута. Я ўжо згодны думаць, што сярод іх бываюць розныя. I так сабе. I нішто. I сволачы. Зрэшты, як і ў нас. I, мусіць, як і ўсюды. Людзі ёсць людзі. У агульнай масе сваёй не благія і не добрыя — розныя.

Ну, не ўсё, што блішчыць на грудзях, у баях заслужана, — кажа ў цішыні Цяслюк.

Мабыць, сапраўды на вайне было трохі прасцей. Подласць там была болей прыкметная, перад смерцю, вядома маскіравацца цяжэй.

Смерць, яна усіх ачалавечвае. Ураўнівае.