Чудная баба

Проснувшись однажды утром после беспокойного чтения пьес Садур читатель обнаружил, что он у себя в постели застыл в одно целое: в дурака. Цельного, круглого. Совершенного в своем роде дурака. И дураку тому уже не до чтений-обсуждений и не до прочих радостей интеллигентских. Ему скорее катиться надо золотым шаром подальше от городов больших, катиться по усталой сырой земле, раскидывая гнилую картошку да увиливая от босоногой Убиенько, подмигивая коту Фалалею да деду Андрейке, по садам буйноцветущим, мимо избушек-развалюшек да замков ложноготических, долго-долго вдоль Волги-матушки на остров Чардым, а потом дальше, дальше, по следу рысьему (видели же её? ушки домиком, лапки колечком), за поля, за рощи, за снега, туда, где слегка поблескивает деревушка. Лишь бы к кому живому когда-нибудь, лишь бы по живому, не по рельсам. Рельсы для дурака – смерть. Рельсы, они вообще – смерть. Случись только машинисту от белого света отворотиться да на мертвечину графика глянуть, вжух – и из одного дурака уже два полудурка. А на полудурках далеко не уедешь. Но ты, машинист, ехай пока, ехай, не об тебе пока речь. Без рельсов-поездов жить можно. А без дурака – никак. Ничо же нету кругом. Одни стихии. Катится себе дурак и тем мир вокруг себя творит. Было ничего, а глядишь – уже и что-то. Нелепое. Дурацкое. Но ведь как-то крутится. А на пустыре видели карусель? Ржавая. И ключик потерян. Это наш мир и есть. Мир красивый же. Галактика… говорили… чтоб вам не скучно было. Игрушки вам давали. У вас же мозги. Вам же думать надо. Надоело! Все! Хватит! Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил… Ой, кажется, слова не из этой сказки. Но сам Франц Кафка где-то здесь. Близко. Только глаза закрой и руку протяни.

Если бы только он родился попозже и пожил в пространстве, где Кафку делают былью с упорством, достойным лучшего применения. Где конституцию ту просмеяли. Где смешно на французский ум. Где на всякий ум – смешно. Если бы Кафка почаще читал Гоголя, которого он, как известно, очень любил. Но и про Чехова не забывал бы. И про Салтыкова-Щедрина. Если бы пережил Вторую мировую. Если бы узнал, зачем инженеров посылают «на картошку», что такое «прогрессивка», кто такие Щорс, Черномырдин и «новые русские». Если бы дожил до полётов в космос и увидел, что жизнь человеческая от этого никак не изменилась. Разве что мир стал расшатываться. Мир любит, чтоб человек по нему сам ходил, а не в ракете носился. Жизнь – что она такое? Миг. И человек честно заполняет свои миги. Ну, или как умеет. Был землемер, стал бульдозерист. И вокруг то ли люди то ли муляжи. И одиночество. И тоска. И кто-то снова в прежней позе: щека на рельсах, а зад к звездам. И если бы Кафка подумал… Нет, ни былое ни думы не годятся для этих широт. Проверяли уже.

Если бы Кафка прекратил думать. Если бы почувствовал. Если бы Кафка стал женщиной.

Эх, чудная бы вышла баба.

В книгу вошло восемь пьес автора. Все они действительно с большой-пребольшой чудинкой. И это ещё мягко говоря . Несмотря на это, лично мне понравилась первая пьеса, Влюбленный дьявол. Но это не авторская задумка, а некая переделка романа Жака Казота. Цепляет же именно идея, а отнюдь не исполнение. Возможно по инерции, неплохой показалась и пьеса Ехай, есть в ней определенные философские размышления. Своего рода любопытной философской шуткой представилась мне пьеса, давшая название сборнику, Чудная баба. Остальные же пьесы напомнили мне скорее бред, чем литературу. Причем даже те, которые написаны на чужом материале, например, фантазии на тему произведений Астафьева или переделка повести Погорельского Лафертовская маковница.

Что представляет собой прочитанная книга?

Если рассматривать эту книгу как бумажное издание, то она – сборник пьес разных лет, в ней 8 работ Нины Садур, время действия которых – от средних веков (пьеса «Влюблённый дьявол») до нашего времени (приблизительно 2013 год – дата создания одной из пьес). А вот если рассматривать впечатление, которое оставляет книга после своего прочтения, то примерно следующее: после первого знакомства с книгой у меня в голове остался хаос, и я почти ничего не поняла. После второго прочтения мне вспомнилась песня из работы Рабиндраната Тагора «Последняя поэма». В её русском переводе есть строки: «Я уплываю и время несет меня/ C края на край./ C берега к берегу,/ C отмели к отмели…» Вот и меня так носило всю книгу – Из средневековой Испании с её кострами инквизиции на картофельное поле, оттуда – в заснеженные просторы с морозом в 50 градусов, где в сарайчике контуженый человек вспоминает своих мертвых сослуживцев. Потом читатель попадает в другой мороз – здесь железная дорога и вовремя остановившийся поезд; а потом в третий – здесь уже Новый Год. Этот праздник в пьесе оказывается рассказом о жизни соседей летчика, который живёт в Доме Полярников, что в свою очередь является сном города Москва. Немного четвертого мороза есть в пьесе – «Офени ушли», и связан он с концовкой произведения. Пятый мороз – уже из пьесы «Фалалей», но там даже не мороз, а целая метель, причем даже в такую погоду люди смогли найти не только друг друга, но ещё и домашнее животное – кота, по имени которого названа пьеса. Ну, и в конце книги читатель оказывается на острове, на берегу Волги, рядом с домиком, от которого осталась единственная дощатая стена и в ней – окошко. Такое впечатление, что перед читателем в последней работе из этой книги проходят не только герои всех ранее опубликованных пьес сборника, но ещё и те, которые только появятся из под пера этого автора когда-нибудь в будущем.

Масштаб последней работы впечатляет, но тут у меня возникает вопрос к автору: «А как ставить эту пьесу при таком количестве действующих лиц?» Вслед за первым вопросом – второй: «Возможны ли описанные вами эффекты в пьесах на сцене в живой постановке?» Например, внезапный лед на потолке из «лётчика», колодец вместо стола из «Фалалея», и прочие внезапные перемены обстановки в разных работах. И, наконец, третий: «Почему в книге так холодно?» Остаюсь при мнении, что книга хорошо подойдёт для чтения в мороз, когда ты сидишь дома в тепле под пледом и у тебя под рукой чашка горячего чаю.