Полет сокола

Узкий горизонтальный карниз уходил вглубь под скалу, образуя длинную пещеру с низким сводом. В пещере когда-то жили люди: каменный потолок почернел от копоти бесчисленных костров, на которых готовили пищу, а заднюю стену покрывали примитивные, почти детские, рисунки желтокожих бушменов, которые, должно быть, столетиями разбивали здесь лагерь в своих бесконечных странствиях. Рисункам недоставало перспективы и точности линий, но суть изображаемого была передана идеально: грациозный изгиб жирафьей шеи, мощные плечи капского буйвола, его печально опущенные рога и вздернутый нос. Люди изображались в виде хрупких фигурок-палочек. С натянутыми луками в руках они плясали и подпрыгивали вокруг загнанной дичи, и у каждого вопреки всем пропорциям торчал огромный пенис. «Даже в пылу охоты, – подумал Зуга, – таков уж наш заносчивый мужской род».

– Сестренка, не забывай, она туземка, – наставлял он. – Не стоит с ними фамильярничать, это до добра не доводит. Я это частенько наблюдал в Индии. Нужно соблюдать дистанцию, ты же, в конце концов, англичанка. – А она матабеле из рода Занзи, – возразила Робин, – а значит, аристократка. Ее семья пришла с юга вместе с Мзиликази, а отец был знаменитым полководцем. Их род восходит к Сензангаконе, королю зулусов и отцу самого Чаки. Между прочим, наш прадед пас коров. Лицо Зуги окаменело. Он избегал обсуждать происхождение семьи. – Мы англичане, – процедил он. – Величайший и самый цивилизованный народ в истории. – Дедушка Моффат знаком с Мзиликази, – напомнила Робин, – и считает его настоящим джентльменом. – Не валяй дурака, – огрызнулся Зуга. – Как можно сравнивать британскую нацию с этими кровожадными дикарями! Не желая продолжать разговор, он вышел из каюты. Как обычно, доводы Робин было трудно опровергнуть, а ее логика просто бесила. Его дед Роберт Моффат и в самом деле познакомился с Мзиликази в 1829 году, и за долгие годы они стали добрыми друзьями. Король во многом полагался на Моффата, которому дал прозвище Тшеди, советуясь с ним по поводу сношений с внешним миром и обращаясь за помощью в лечении подагры, одолевавшей его в старости.

– Хочу отметить, что супруга адмирала занимает высокое общественное положение, – самодовольно продолжал Кодрингтон. Раздражение в душе Робин разгоралось сильнее. Она сама стремилась завоевать положение в обществе – как борец с работорговлей, специалист по тропической медицине, знаменитый автор книг об Африке! Не сдержавшись, она заметила мягко и кротко: – Женщина может и сама делать карьеру, не только быть женой. Клинтон чопорно выпрямился. – Место жены – дома, – заученно произнес он. Робин хотела было возразить, но удержалась. В ее положении лучше не спорить. Клинтон продолжал, ободренный ее молчанием: – Для начала обзаведемся маленьким уютным домиком – в Портсмуте, рядом с гаванью. Конечно, когда появятся дети, подыщем более подходящее жилище… – Вы хотите детей? – все так же кротко спросила она, но щеки ее вспыхнули. – О да, конечно. По одному в год. Робин вспомнила свою работу в кварталах бедноты и бледных неряшливых женщин в окружении бесчисленного потомства: на руках, у ног и следующий непременно на подходе. Она невольно содрогнулась. – Вам холодно? – забеспокоился Клинтон. – Нет-нет, пожалуйста, продолжайте. Робин почувствовала себя в ловушке и уже в который раз прокляла жалкую роль, навязываемую обществом женскому полу.

Фуллер Баллантайн написал длинную статью для Британского медицинского общества, в которой выделил три вида малярии с фиксированным циклом: непрерывная с ежедневными приступами, трехдневная и четырехдневная, и четвертый вид – черная рвота, или желтая лихорадка. Он доказал, что ни одна из них не передается от человека к человеку, – доказал, как всегда, в своем неподражаемом стиле. Собрав группу скептически настроенных врачей в военном госпитале в Алгоа, Баллантайн набрал кружку свежих рвотных масс больного желтой лихорадкой и залпом выпил. Свидетели отчаянного поступка со жгучим нетерпением ждали кончины безумца и с трудом скрыли разочарование, когда у него не проявилось никаких болезненных симптомов. Через неделю ученый преспокойно отправился путешествовать по Африке. Этот эпизод, как и многие другие, вошел в легенды. Такие, как Фуллер Баллантайн, чаще вызывают восхищение, чем любовь. В своих книгах отец Робин утверждал, что лихорадкой можно заразиться лишь при вдыхании ночного воздуха в тропической местности, особенно вблизи болот и других обширных водоемов со стоячей водой. Некоторые люди, впрочем, от природы устойчивы к болезни, и эта невосприимчивость, возможно, передается по наследству. Баллантайн приводил в пример африканские племена, живущие в малярийных зонах, а также свою семью и родственников жены, которые проработали в Африке шестьдесят лет и почти не болели. Он утверждал также, что выжившие приобретали частичный иммунитет, а умирали в большинстве своем только что приехавшие. В 1832-м некий Натаниэль Айзекс вышел из Порт-Наталя с отрядом из двадцати человек. Недавно прибывшие в Африку белые направлялись охотиться на гиппопотамов в болотистом устье реки Сент-Люсия. В течение четырех недель девятнадцать человек умерли, а сам Айзекс и еще один оставшийся в живых охотник оправились от болезни лишь через год. Баллантайн доказывал, что таких потерь можно избежать. Профилактическое и лечебное средство известно уже сотни лет под разными названиями: перуанская кора, кора чингоны, а в новое время – хинный экстракт, как назвали его братья-квакеры Люк и Джон Говарды, изготовившие это лекарство в виде порошка. Принимаемое внутрь по пять гран в день, оно надежно предохраняет от недуга, а если впоследствии заражение и происходит, то лихорадка выражается в легкой форме, не более опасной, чем обычная простуда, и быстро излечивается дозой в двадцать пять гран хинина.

Выздоровление Клинтона было почти чудесным. На следующее утро он полностью пришел в себя. Лихорадка утихла, оставив его бледным и слабым, однако сил вполне хватило на ожесточенный спор, когда Робин велела вынести его на солнце и укрыть от ветра за парусиновой ширмой на корме. – Всем известно, что холодный воздух вреден для огнестрельных ран! – Да, конечно, надо было пустить вам кровь, а потом запереть в тесной адской дыре, которую вы называете каютой, – парировала Робин. – Флотский хирург так бы и сделал, – пробормотал он. – Тогда благодарите Создателя, что я не флотский хирург.

В Англии не случалось дуэлей с тех пор, как в 1840 году лорд Кардиган застрелил капитана Такетта, а в 1843-м Мунро убил своего зятя полковника Фосетта. По желанию королевы в военный устав была внесена поправка, запрещающая смертельные поединки. Разумеется, англичане выезжали за границу, чаще всего во Францию, где вопросы чести решались, ко всеобщему удовлетворению, с помощью пистолета или шпаги. Однако сейчас ссора произошла в Капской колонии, одном из бриллиантов в короне Британской империи, а капитан военно-морского флота, нанесший оскорбление, был произведен в чин приказом ее величества. Словом, развлечения этого вечера превзошли все ожидания. В игорном зале запахло кровью и смертью.

Визит превзошел все самые радужные надежды редактора, совпав по времени с инспекторской поездкой главного хирурга колонии. Сопровождаемый свитой, он вошел в операционную в тот самый момент, когда Робин высказывала сестре-хозяйке свое мнение по поводу использования хирургических тампонов. Их держали в бадьях с чистой водой из оцинкованных чанов для сбора дождевой влаги, установленных под крышей госпиталя. Бадьи ставили под операционный стол, чтобы хирург мог легко дотянуться. Промокнув гной и кровь, он бросал тампон на специальный поднос, потом их стирали и возвращали в бадью с чистой водой. – Уверяю вас, доктор, что мои медсестры отстирывают тампоны самым тщательным образом. Сестра-хозяйка, величественная матрона с грозным бульдожьим лицом, наклонилась, запустила руку в бадью и протянула Робин одну из тряпок: – Вот, взгляните, какие они белые и мягкие. – Такие же белые и мягкие, как микробы, что кишат на них! – Робин распалилась, на щеках выступили красные пятна. – Неужели никто из вас не слышал о Джозефе Листере? В дверях раздался голос главного хирурга: – Ответ на ваш вопрос, доктор Баллантайн, – нет! Мы никогда не слышали о нем, кем бы он ни был. У нас нет времени прислушиваться к мнению каждого досужего болтуна… равно как и женщины, выдающей себя за мужчину. Главный хирург прекрасно знал, кто стоит перед ним. До него доходили все сплетни, служившие колонистам главным развлечением, и он никак не одобрял поведения мисс Баллантайн. Робин, напротив, понятия не имела, что это за пожилой джентльмен с кустистыми седыми бакенбардами и нависающими бровями, хотя по пятнам засохшей крови на сюртуке догадывалась, что это один из хирургов старой школы, которые оперировали в уличной одежде и выставляли эти пятна напоказ как отличительный признак профессии. Обнаружив куда более достойного противника, чем сестра-хозяйка, она повернулась к нему с воинственным огнем в глазах: – А меня, сэр, удивляет, с какой готовностью вы демонстрируете окружающим свое невежество и снобизм. Хирург задохнулся от возмущения. – Ей-богу, мадам, по-вашему, я должен подозревать смертельный яд в каждой пылинке, в каждой капле воды, даже на собственных пальцах? – воскликнул он, потрясая руками у самого лица Робин. Под ногтями у хирурга застыли темные полумесяцы засохшей крови – утром он оперировал. Врач наклонился к ней, яростно брызжа слюной, и Робин слегка отстранилась. – Да, сэр, – парировала она. – Поищите также в каждом вашем выдохе и на грязной одежде. Редактор упоенно строчил в блокноте. Реплики становились все острее, все чаще слышались личные оскорбления. Он и не мечтал о таком скандале. Кульминация настала, когда Робин настолько разозлила противника, что он, не удержавшись, подкрепил свою ярость непристойным ругательством. – Ваш лексикон столь же отвратителен, как эти ваши грязные белые тряпки, – сказала она и запустила тампоном хирургу в лицо с такой силой, что вода окатила его бакенбарды и сюртук. Робин торжествующим шагом вышла из операционной.