8 рассказов

С чего начать рецензию в день памяти Андрея Платонова?
Как-нибудь нестандартно, как на картине испанского художника начала 20-го века, Алехандро Непосьедос: большое полотно, сплошь состоящее из звёздной ночи. Зритель поначалу не понимает что происходит и думает, что это космос, или автопортрет души, и многие люди отходили от картины и так и не видели, как в уголке, нарисована птичка, которую словно бы закрутило в метели и уносит бог знает куда: одни птицы летят на юг, а она сразу — в рай.
С этого композиционного приёма я и хочу начать рецензию. Странную, грустную.

Я люблю ставить эксперименты над собой.
Летом, люблю затеряться в поле, вдали от города.
В поле затеряться сложно, но у меня получается.
У меня получается даже потеряться глазами — в небесах: если долго-долго смотришь в небо и думаешь о любимой, да ещё с бутылочкой красного вина (чего уж скрывать: я в поле ухожу с бутылочкой вина, может потому и теряюсь), то в какой-то миг кажется, что земли — нет, а есть лишь бескрайнее, как океан, небо: бескрайняя планета-океан, населённая одними птицами, шелестом листвы и ветром в облаках. Планета-рай..
Страшно перевести взгляд на землю и увидеть вдалеке — город.
Кто его построил в раю? Зачем? Он всё испортит..

В поле я люблю лечь в цветы, в доверчиво накренившуюся, солнечную прохладу высокой травы, и представить — что я умер: сквозь мою грудь, запястья и пальцы, ласково растут голубые и карие цветы..
Бутылочка вина в траве рядом со мной.. словно захмелевший ангел.
На моей груди — светится телефон. Словно светится моё обнажённое сердце.
Я включаю голоса птиц. Нездешних, африканских, индийских.
Для птиц моего грустного края, это словно нежное воспоминание об их путешествиях на край света.
Милые.. им кажется, что их друзья прилетели в Россию! Островок Индии, в глубинке России..
А тем птицам, «невыездным», как воробьи, кажется это чем-то райски прекрасным и новым, как песня ангелов.
Быть может так смотрели на книги Платонова некоторые его современники? Неземная нежность и грусть..
Моя грудь светится и поёт голосами нездешних птиц, и над обнажённым сердцем моим, словно над фонарём где-то в вечерней Калькутте, кружат птицы, словно огромные карие бабочки, и мысли о любимой моей.
Иногда, в мою светящуюся грудь и цветы, заглядывает навеки удивлённое и улыбающееся лицо грибника..

Не так давно я шёл, хромая, по заснеженному переулочку с томиком Платонова, и улыбался как в детстве: вечером было много звёзд, а утром — много снега на земле и деревьях, и мне казалось, что это выпали звёзды.
Дома, деревья, улицы, города.. мир, занесён звёздами.
Мне было грустно. Вокруг — ни души. А это всегда искушает.
Оглянулся с улыбкой, и упал спиной в снег и сделал «ангела».
Положил синий томик Платонова в снег, с левой стороны, и раскрыл его: распахнутые в стороны, белые страницы, были похожи на руки. Казалось, Платонов вместе со мной делает ангела.

И вот мы лежим с ним в снегу, грустные, улыбающиеся и чуточку пьяные, и смотрим на голубое, высокое небо князя Болконского, и над нами летают прекрасные птицы, и с карих веточек, мурашками счастья, слетает лёгкий снежок от взлетевших птиц.
Снег тихо звездится в голубом воздухе, касается моего лба, вздрагивающих ресниц и голубоглазого томика Платонова.
Я целую снег, закрывая глаза..
Ветерок, словно ласковая дворняжка, тёплым холодком облизнул мне пальцы на левой руке и щёку мою. Милый..
Мне на миг показалось, что вся эта бесприютная красота надо мной, слетелась к грустному пению книги Платонова.
Я оглянулся на Андрея, робко коснулся его и заплакал.

Так беспричинно одиноко стало на сердце без любимой в этом грустном мире, словно тихо настал конец света, как пятое время года.
А может так и выглядит конец света?
Любимой со мной нет. Людей больше нет.
Я и Платонов лежим в снегу и делаем «ангелов», и ждём ангелов с далёких звёзд, как бы подавая сигналы им: мы здесь! мы ещё живы! Милые ангелы.. не прилетайте сюда, на эту безумную землю! Здесь ад!
Здесь распинаются боги и в муках умирает природа и мучается в любви человек!

Синий томик Платонова на белом снегу и правда бы чудесно смотрелся в конце света.
Лежит ли этот томик в траве, возле руин Эрмитажа, заросшего цветами и ветром, или в вечернем снегу, возле погасшего и словно бы молящегося фонаря, закрывшего ладонями свой сияющий лик.
А вокруг.. ни души, лишь ангелы, светло и тихо реют вокруг, как ласточки на заре, и веет ветер, как в поэме Блока:

Платонов написал один из самых мрачных рассказов 20-го века — Мусорный ветер.
Рассказ–апокалипсис.
В конце времён, обгоревший томик Платонова, будет лежать где-нибудь на тлеющих руинах мира и голубоглазый ветерок, словно сошедший с ума ангел, набредёт на него, припадёт на колени и станет лизать его лицо. Смуглые страницы будут перелистываться сами собой, как сон и видение.
Мне иногда кажется, что некоторые произведения Платонова описывают то иррациональное, квантовое состояние и бред уставшего вещества мира, которое будет после того, как наступит конец света и души отправятся в рай, с грустной грацией перелётных птиц, покидающих охваченную пламенем последней осени, безумную землю.
Там, на «югах» рая, будет всё чудесно, сыто и светло.
А что будет с покинутой землёй?
С милыми, измученными зверями, природой, которым не досталось «билета в рай»?

Земля превратится в 4 день творения, только какой-то жуткий, словно ему снится кошмар и он ворочается во сне и что-то шепчет.
Читая Платонова, ловишь себя на мысли, что сердце вспоминает какую-то райскую синестезию, как если бы ты шёл по вечернему полю и кончики твоих пальцев вдруг блаженно прозрели и мир сладостно-жутко накренился: ты видишь и ощущаешь прохладную мягкость касания цветов у лица ладони, щурящейся, как ребёнок, который не лёг спать, как положено, а идёт куда-то вечером с мамой, и весь мир для него — чудо божье.

Когда Платонов в 1934 г. послал рукопись рассказа «Мусорный ветер» Горькому, тот ответил:

Что тут сказать. Горький расписался в своей пошлости и словно посмотрел на Платонов снизу вверх, как какой-нибудь мелкий чиновник-призрак из романа Кафки, казнящий красоту без суда.
У меня есть маленькая мечта: умереть.
Но не просто умереть, а пронести в рай, под полой, под крылом, контрабандой, томик Платонова (в идеале, хорошо бы туда пронести томики Цветаевой, Набокова, Мисимы), потому что в раю нет страданий и томления нежности: ах, в рай я шёл бы пешком, по синему воздуху, с чемоданами..
Иногда мне снятся такие сны.. в которых я развращаю ангелов.
В раю дует осенний, платоновский ветерок и облетает листва и я просыпаюсь в одинокой постели, в которой нет моего смуглого ангела, и я понимаю со слезами на дрожащих ресницах, что я не в раю и никогда уже не буду в раю. Что рай утрачен навсегда.
Как в рассказе Платонова.

В свои снах, я подзываю к себе крылатого Пушкина и, с улыбкой, грацией эксгибициониста, раскрывающего плащик,
распахиваю крыло и показываю лазурный томик Платонова.
Боже мой! Многое бы я отдал, чтобы посмотреть, как Пушкин читает Платонова!
Ах, славно было бы в раю устроить кинотеатр и посмотреть с Пушкиным, Достоевским, Цветаевой: фильмы Бергмана..
Как воспринял бы это Пушкин?
Поднёс сверкающую и лёгкую лазурь крыльев к лицу и тихо заплакал..
Это удивительно, но в Платонове словно бы состоялась встреча Пушкина и Лермонтова.
В творчестве Платонова, словно бы даже днём, светят звёзды, и луна, словно солнце бессонных, освещает загрустившие пейзажи земли.

Мусорный ветер — это апокалиптическое переосмысление «Медного всадника» Пушкина.
Рассказ написан в 1933 г., на волне прихода к власти — Гитлера.
Рассказ вовсе не антифашистский. Это частности. И не антитоталитарный: это к узкоспециальным и местечковым писателям: Хаксли, Оруэллу.
Рассказ Платонова много шире и глубже: он о тоталитарности самой жизни.
Декорации рушащегося мира вроде бы просты: Германия 30-х.
Голод, страх, идиотический энтузиазм славословия власти.
На площади возводится бронзовый памятник Гитлеру — бюст. Половина человека. Получеловек. Кентавр пустоты и ужаса, человек, растущий из пустоты, в пустоту и мрак.
Люди поклоняются пустоте и половинчатой человечности: месяц человечности.
Это только выглядит нелепо и кошмарно: поклоняться бюсту тирана. А если это не бюст? Если человек поклоняется с таким же идиотическим энтузиазмом, другому чудовищу, на уровне чувств, смыслов, цивилизационного выбора, как сейчас принято говорить? Главное, чтобы сердце было в тёплом жирке, а там хоть весь мир пускай горит огнём: современная демократия.Современный экзистенциальный образ человечности, опирающейся не на гуманизм, бога и любовь, а на обнажённый, демонический ужас слепого преклонения перед наукой и цивилизацией, с её идеалами машин и сердца, впавшего в летаргический сон.
В этом плане у Платонова изумительная символика птиц в рассказе, как стремления к небесам, как адова символика: свастика — как следы птичек на земле. И райская — образ женщины-ангела, пленённого.

Аллюзия на Пушкинский Медный всадник — прозрачна.
Вместо наводнения — городок накрывают коричневые воды смерти и ужаса.
Словно люди, в поисках счастья и истины, «бурили» душу свою, и добурились до какой-о мрачной нефти души, до перегноя умерших миллиарды лет назад, в Эдеме, таинственных существ.
И вся эта зараза стала охватывать городок и души и тела людей, изменяя их как в кошмаре.
Платонов словно бы «снял» рассказ по сну Раскольникова о трихинах.
Вместо Евгения, маленького человека из поэмы Пушкина, сходящего с ума и потрясающего кулачком своим пред статуей Петра  — немецкий физик, чья крылатая душа рвётся к звёздам и открывает тайны космоса, но на земле его книги сжигаются, предвосхищая мысль Гейне ещё в 19 веке: где горят книги, там вскоре будут сжигать людей.
Я не понимаю что стало с людьми в 21 веке. На наших глазах горят целые страны. Но люди думают, что людей то никто не сжигает. Значит можно спать дальше.
Сжигается вечные понятия: бог, любовь, честь, мужчина и женщина, мама и папа, совесть.. но людей то никто не сжигает? Можно спать дальше..

Душу этого человека, рвущегося к небесам — ожидает крестный путь, какой ещё не видел мир: в смерти на кресте, есть своя грация и стиль: руки раскрыты словно бы для объятия всего мира.
У Платонова — совсем, совсем иначе: мрачнейший апокриф смерти бога и человечности на земле.
Тотальное расчеловечивание, разбожествление человека, природы: фактически, Платонов впервые показывает распятие, не в образе бога на кресте, а в образе природы, человека и бога, слитых в нечто единое, поруганное и изувеченное до предела.

Пейзаж начала рассказа, напоминает апокрифическую фреску из «Превращения» Кафки и поэмы Блока — 12 (Христа, в венчике из роз, убивают из ружей на площади), и картины Гольбейна — Мёртвый Христос, которая так ужасала Достоевского. Он писал, что из-за этой картины можно потерять веру.
Хорошо, что Достоевский не читал Платонова..
На самом деле это ужасно, что Достоевский не читал Платонова. И даже дело не в том, что он умер до рождения Платонова. Оба — равнозначно гениальны.

В начале рассказа мы видим пробуждение человека, бессмертной души, в сумеречном склепе своей квартиры.
Фактически — воскресение из мёртвых.
Свет, словно уставший и раненый ангел, робко проникает в окно.. как бы боясь сказать Христу, что он пролежал в склепе не 3 дня, а — века, века, и за окном — полыхает безумный мир, фашизм и вечные войны.
Платонов экзистенциально углубляет кошмар «воскресения» — сексуальным насилием. Фактически от сексуального насилия пробуждается человек. Но пол человека, как бы закрыл глаза и ослеп (тема секса в рассказе — сквозная), и та женщина, что жаждет любви, по-человечески жаждет, от недостатка любви превратилась в животное, в поруганную и бескрылую молитву, как бы заросшую травой и печалью.

В отличие от повести Кафки, у Платонова, превращение свершатся не с отдельным человеком, а со всем миром.
Сквозь само уставшее и бредящее вещество мира, сквозь души и плоть людей, словно бы стал пробиваться тёмный свет, люди и жизнь, стали зарастать шерстью и ветром, словно жизнь стала полупрозрачна и 4-й день творения, как солнце бессонных, стал медленно приближаться к земле, и пейзажи природы, пейзажи поступков и мысли людей, из тела, стали зарастать адом.
При чтении Платонова, как и при восприятии музыки Дебюсси или картин Мунка, нужна особая оптика.
Есть авторы, которых сразу понимаешь, как ребёнок, язык матери, толком не зная ещё языка.
Это солнечные авторы. Солнечное творчество.
А есть лунное творчество: нужен навык и некое сотворчество, я бы даже сказал — читательский лунатизм, как при чтении поздней Цветаевой, Перси Шелли, Набокова, Саши Соколова.

В творчестве Платонова, вещество жизни словно бы вылеплено (не сплетено или нарисовано, как у других писателей) из таинственного и сверкающего вещества, равно зачерпнутого из девственного мира при его сотворении, пронизанного светом ангелов и счастливого бога, ещё до сотворения человека, и безумно уставшего вещества в конце времён, когда человечество умирает вместе с богом и сквозь истончившуюся кожу жизни, проступают не рёбра, а полыхающий космос, ад и рай, одновременно.
В этом плане, космизм Платонова похож на некоторые работы Павла Челищева (Набокова от живописи), но я бы сравнил его ещё с картинами Павла Филонова.

Картина Челищева

В апокалиптическом комизме Платонова, обнажённое сердце бьётся как бы в начальной тьме и пустоте мира, почти отдельно от человека, как сон или бесприютный ангел-калека, ковыляющий за человеком, на которого он со стыдом оглядывается.
Истомлённая и бредящая плоть человека и само ещё существование, становятся тускло-прозрачными, как в конце света, или как у первых людей в Эдеме.
Но если у первых людей были блаженно видны мысли, мечты о звёздах, то в космизме Платонова, видно словно бы роение «трихин» в душе человека (тех самых, из сна Раскольникова), роение низкой жизнедеятельности человека, как бы отпавшего от бога: внутренности человека и его жизнедеятельность и мысли — стали печальной фауной ада, берегов Стикса.

Платонов создаёт свою матрицу, которой ужаснулись бы сёстро-братья Вачовски.
В этом «подлинном» и падшем мире, где люди заигрались в богов, соки человечества, души людей, трепетные сны — текут по венам-проводам, люди становятся частью машин, живя примитивными инстинктами, которыми их питают машины.
В людях начинает стираться даже пол, мужское и женское, как робкое слово  — люблю, на школьной доске, и это принимается с идиотическим энтузиазмом восторга (впрочем, как и сейчас).
Пол, становятся таким же рудиментом ненужным, как душа, совесть, вдохновение, вера в бога.
Ещё Достоевский писал в Карамазовых, что для иных — сапоги, важнее и полезнее Пушкина.
Сейчас это особенно актуально, когда не то что люди, а целые страны, готовы предать своё прошлое, совесть и бога, ради сытого и примитивного, демократического счастья и удобных, стильных сапожек: Платонов — пророк, не меньше чем Достоевский. Для него, в прогрессе и чудесах цивилизации, на которых по детски падка душа, словно бы заложен природный демонизм, и если ему человек не противопоставляет свой высший порыв к добру, то этот демонизм как бы захватывает человека, цивилизацию, и становится тёмным и тоталитарным.

Платонов в рассказе описывает человеческое тело, как последний пейзаж в конце времён, как комнату-ад, в которой укрылась душа, словно гонимая христианка.
И в этой мрачной комнатке тела, осязаний, словно бы гаснет свет, тот тут, то там, и ночь обнимает мир и душа дрожит где-то в груди или в пещере черепа.
И вот в этой «пещере», с акустикой ада и падающих звёзд, наш герой, ведёт диалог, им толком не понятно с кем — не то с бюстом Гитлера, не то с богом, не то с космосом и собой: сам себе гробовщик из Гамлета, держащий в дрожащих и исхудавших до костей руках — свой же, ещё покрытый тонкой и бледной кожей (больше похожей на мгновенный и робкий отсвет звёзд), череп.
Я специально подсветил этот гамлетовский образ в рассказе, потому как без навыка чтения Платонова, без лунатизма прочтения, он попросту не считывается и текст Платонова предстаёт обычной драмой, а не мерцает в 4-м и 6-м измерениях.

Т.е. ставится вопрос, похлеще гамлетовского: быть или не быть.
В сравнении с вопросом Платонова, это детский вопрос, похожий на совершенно детский вопрос человека средних веков, который стоял на берегу океана и думал: а есть ли на той стороне что-то ещё? Другие земли, люди?
Вопрос существования души после смерти, Платонов экзистенциально переносит с потустороннего мира, на посюсторонний, и приходит к ужасной мысли: жизнь — Здесь, более невозможна и безумна, чем жизнь — Там.
Всё переворачивается с ног на голову, словно нас обманули и мы уже умерли и живём в аду, кое-где заросшем от скуки, травой и цветами.
А жизнь души, любовь, в мире — где есть Гитлеры (страшен не сам Гитлер, а сладострастная и радостная возможность его существования в мире: Гитлер — лишь винтик), где сама жизнь, её безумные законы, которым многие присягают в верности с энтузиазмом идиотов, называя это естественным, нормой и природным — невозможна: одно отрицает другое и душа томится по чему-то звёздному, божественному, как гг рассказа.

Может прав был Джордано Бруно, писавший, что не душа находится в теле, а — тело, в душе?
Правда, по Платонову, как мне кажется, тело — в душе, находится у тех, кто не присягнул к больной норме жизни и природному порядку вещей (вроде очевидная истина, но почему-то к ней многие или не приходят совсем, или через муку: всем понятно, что естественно, когда животные кушают животных, а человек кушает животных. Но что-то в человеке понимает, что с миром что-то не так, он болен, и по разному пытается искупить это: кто-то становится вегетарианцем, кто-то бросается в творчество, кто-то.. кончает с собой. Это же одна спираль безумной нормы, где все пожирают друг друга, в тоталитарном ли смысле, в человеческом, животном..), и потому душа у них — бескожая и её ранит всё в этом мире, даже красота мира.
В пронзительном рассказе Платонова «Девушка-Роза», о русской пленной в немецком концлагере, на стене сожжённой тюрьмы, есть слова, перекликающиеся с выделенной мной цитатой Платонова.

«Мусорный ветер» похож на жуткий апокриф распятия в конце мира, где всё смешалось, словно мрачно обрушились стены между Днями творения и даже сном бога, отдыхающего от «дел» и ему снится кошмар и он что-то шепчет в бреду.
Ангелы идут по тлеющим руинам мира, но вместо белоснежных крыльев за плечами — гробы.
Колыбель, качающаяся над бездной: мать укачивает двух умерших детей: любовь и жизнь.
В могиле спят, обнявшись, мужчина и женщина: тоже, по сути — любовь и жизнь.
Колыбель, утроба и гроб — стали единым целым, словно выровнялось давление жизни и ада: словно мир ещё и не начинался. Или уже давно кончился, а люди и не заметили этого.
Совершенно апокалиптический и пронзительный образ Платонова, который мог стать самым мрачным иконописцем в истории: образ Христа, остановивший вечный ужас безумной матери, остановив её руку на раскачивающейся над пустотой, колыбелью: и времени больше не стало..

Далее, Платонов описывает совершенно безумное причастие человечества, быть может единственно разумное, для него, потерявшего образ и подобие бога: Христос, буквально, заживо, даёт свою плоть и кровь, на съедение.
В некоторой мере, Платонов описывает предсказание Достоевского, об антропофагии: о пожирании людьми, людей, не понимающих даже этого.
Люди и правда наивны, как дети: мы видим, как едят плоть, и ужасаемся, но не видим, стараемся изо всех сил не видеть, как пожираются и распинаются души, красота, истина.
Так, грустный ветерок подует порой, коснётся сердца и мы обернёмся, задумаемся на миг.

О чём? Каждый о своём. О женщине, например. Куда же без женщины. Я о смуглом ангеле своём задумаюсь..
В мире Платонова, женщина — это Беатриче в аду.
В ней одной, надежда на то, что в мире однажды подует ласковый ветерок и цветы яблони распустятся словно сами собой, от счастья.
Женщина, с крылатой грацией. Женщина-птица, в рассказе Платонова: женщина может и спасти этот безумный мир, и окончательно погрузить его в мрак.
Всё как в любви..
Как же без любви у Платонова?
Это прозвучит странно, но Платонов для меня — главный русский романтик, а вовсе не Лермонтов, Пушкин, Тургенев.
Романтика вовсе не в прелестном свидании возле сирени ночью, не в томлении по любимому человеку возле окна, на подоконнике, не в признании в любви на воздушном шаре: это всё так естественно и мило… как улыбка, как чихание любимого человека, или просто возможность посмотреть, как любимый кушает или спит.

У Платонова в рассказе есть вечный символ неразделённой любви, достойный быть гербом на щите рыцаря любви.
Любви в рассказе нет, словно времени и места нет для любви в этом безумном мире, но есть пронзительная мимолётная мечта о любви: раскапывают могилу в конце времён, а в ней лежат кости мужчины и женщины, бесполые уже, как ангелы, и они обнимают друг друга: в жизни им не дали этого, и теперь они, в земле, чёрной, как глубокий космос, обнимаются века.
Они вместе — навечно. Ибо любовь — навечно и она сильнее любого тоталитаризма и безумия жизни.

Итак, Платонов... Наконец -то, я немного познакомилась с ним. Весьма противоречивые чувства, что я даже несколько растеряна - покупать его сборник рассказов или нет. Очень своеобразная подача у автора. При первом открытом мною рассказе "Река Потудань" мне не очень понравился литературный язык писателя. Возможно, это такой авторский приём, не знаю... Просто описываю свои ощущения. Что-то из разряда "Он пошёл. Она сказала. Он развернулся и ушёл."  Быть может, автор слегка примерил манеру тех людей, которых описал в этой трагической истории, чтобы лучше передать их жизнь послевоенную? Людей, которые то, что чувствовали, не в состоянии были описать даже друг другу, и делали всё молча, почти? Некая языковая подсушенность? Это единственное для меня объяснение.

Но и в рассказах "Девушка Роза", "Фро" я уловила похожие нотки в писательской манере, к которой нужно привыкнуть, если сразу не принимаешь. Такое чувство, что автору так было тяжело описывать то, что происходило в этих трагических историях с его героями, что у него сдавливало горло от слёз, которых он по-мужски стеснялся. И он скрывал эти слёзы спокойным повествованием, несколько торопясь досказать. Ему не до прикрас и лирики, когда о таком. Может, так? "Июльская гроза" и "Никита"- рассказы о детях, но очень своеобразные по содержанию и с двойным дном. Понравилась "Афродита"с философскими размышлениями главного героя, но из-за явного воспевания политического строя, избегу рецензии, чтобы не запутаться в противоречиях и не привлечь неприятные дискуссии...

Одним словом, мне всё равно понравился Платонов. Я поймала себя на мысли, что думаю о нём, вспоминаю каждый из прочитанных рассказов, которые продолжают, хоть и с некоторым опозданием и послевкусием раскрываться во мне. Каждый из них достоин глубокого отзыва на самом деле. Просто, нужно посидеть и немного успокоить своего внутреннего ребёнка, который расплакался от нового блюда, отчего встал из-за стола и начал капризно топать ножкой, а от одного рассказа - так вообще грохнулся на пол и забился в истерике - ну, как бывает у некоторых избалованных чад... Но буянить бесполезно - мама уже заказала книгу!

************************************************************************************************************

Итак, рассказ "Цветок на земле". Это просто невероятно! И дело не только в том, что мне понравилась эта своеобразная притча о жизни, а ещё и в том, что год назад я написала миниатюру, очень похожую на этот рассказ. Она у меня называется "Чувства", и я выложу её в ближайшее время под этой книгой в историях, без изменений. А пока Платонов :

"Дед повел Афоню полевой дорогой, и они вышли на пастбище, где рос сладкий клевер для коров, травы и цветы. Дед остановился у голубого цветка, терпеливо росшего корнем из мелкого чистого песка, показал на него Афоне, потом согнулся и осторожно потрогал тот цветок.
— Это я сам знаю! — протяжно сказал Афоня. — А мне нужно, что самое главное бывает, ты скажи мне про все! А этот цвет растет, он не все!
Дедушка Тит задумался и осерчал на внука.
— Тут самое главное тебе и есть!.. Ты видишь — песок мертвый лежит, он каменная крошка, и более нет ничего, а камень не живет и не дышит, он мертвый прах. Понял теперь?
— Нет, дедушка Тит, — сказал Афоня. — Тут понятного нету.
— Ну, не понял, так чего же тебе надо, раз ты непонятливый? А цветок, ты видишь, жалконький такой, а он живой, и тело себе он сделал из мертвого праха. Стало быть, он мертвую сыпучую землю обращает в живое тело, и пахнет от него самого чистым духом. Вот тебе и есть самое главное дело на белом свете, вот тебе и есть, откуда все берется. Цветок этот — самый святой труженик, он из смерти работает жизнь."

Не захотелось нарушать стройную гармонию рассказа Платонова своими рассуждениями. А просто тихо перечитать эти мудрые, лучистые слова, вселяющие веру и добро в минуты душевного отчаяния и упадка сил в жизненном потоке суеты и разочарований.

"— Теперь я сам знаю про все! — сказал Афоня. — Иди домой, дедушка, ты опять, должно, спать захотел: у тебя глаза белые... Ты спи, а когда умрешь, ты не бойся, я узнаю у цветов, как они из праха живут, и ты опять будешь жить из своего праха. Ты, дедушка, не бойся!"

Главный герой - немецкий физик Альберт Лихтенберг пробуждается от сна, но просыпается будто в другом мире. Мир этот еще не объят войной, но германский фашизм уже расправлял плечи. Дата написания рассказа - 1933 год.

Платонов передает весь ужас мировой регрессии, когда люди, теряя свой человеческий облик возвращаются к животному состоянию:

Не оставил Платонов без внимания и каннибализм государства по отношению к своим жителям. В жуткой сцене (хотя в произведении вряд ли можно найти приятные эпизоды), когда главный герой срезает мясо с ноги, чтобы сварить суп и накормить голодающую женщину, женщину он так и не спасает. Зато появляется полицейский, который съедает этот суп. Тем самым, Андрей Платонович показал, что фашистский режим пожирает себе подобных. Он не пощадит никого, даже жителей своей страны, если они несогласны с режимом. Слабые умрут сами, а те, кто пытается "трепыхаться" - станут "кормом" для чудовищной государственной машины.

Не трудно заметить, что те, кто за режим - сытые фашисты. И противопоставляет им Платонов худого Альберта Лихтенберга, который питается мусором.

Один человек, как бы морально силен он не был, и на какие бы жертвы он не пошел, не может противостоять государственной машине. В добавок еще и его, как врага, расчеловечат. И он превратится в "большую обезьяну, кем-то изувеченную и одетую для шутки в клочья человеческой одежды". Но на самом деле, изменения, произошедшие с остальной частью общества куда серьезнее, но кто же им на это укажет?

Метафор в тексте, описывающих фашистский режим и разложение общества, очень много. Читать текст трудно и неприятно. Но эта образность и отталкивает, и поражает одновременно.

*В заглавие я вынесла строчку из песни группы "Крематорий", которую Армен Григорян написал под впечатлением от рассказа Андрея Платонова.

Главные герои рассказа: корова, мальчик Вася Рубцов, ну и паровоз ещё. Да, так уж устроено у Платонова, что все у него живые (до поры до времени), и паровозы тоже: «Вася направился с фонарем к паровозу, потому что машине было трудно и он хотел побыть около неё, словно этим он мог разделить её участь». Участь коровы, у которой отняли сына и увезли неизвестно куда, и подавно надрывает сердце мальчика. Корова от горя и не ест толком, и на ласку не отвечает, мечется, ударяется в бега, в итоге найдя свою смерть. Будто бы знала, что не увидеть ей больше её телёнка, потому что не было его уже в живых.
Смерть за смертью. И зачем всё это десятилетнему пацану, хоть он и «с малолетства уже полный человек».
Стало интересно, что за события происходили в жизни Андрея Платонова во время написания такого мрачного произведения. И события тех лет оказались ещё мрачнее для писателя. Его пятнадцатилетний сын в 1938 году был арестован. Ребёнок! По обвинению в руководстве антисоветским кружком. Через три года отцовских хлопот произошло перерасследование, открывшее донос на его сына. Два мальчика были влюблены в одну девочку из класса, она выбрала сына Андрея Платонова. Отвергнутый написал донос на соперника. Из заключения несчастный вернулся безнадёжно больным и вскоре умер. Действительность была ещё безжалостней, чем любой рассказ.
После выхода «Коровы» критики называли юродством сострадание к животному, обвиняли в попытке приплести христианские догмы к социалистической действительности, а сочинение Васи в конце рассказа из-за недостатка патриотизма фактически принудили переписать. Выглядит оно теперь действительно странно, урезанным со всех сторон, и потому непонятно кем прилепленным. Вася такого бы не написал.

Помните, как в стихотворении Есенина "красногривый жеребёнок" скакал за поездом, "тонкие ноги закидывая к голове"?

В этом маленьком и грустном рассказе Платонова о первой встрече жизни мальчика со смертью, о двух любовях мальчика, одна из которых, мучительно вытесняет, убивает другую, и чёрной птицей кричит ночь, пролетая над рогом месяца, уткнувшегося в облако, месяца, по которому прозрачно и бледно стекает звезда...
Этот с виду простенький и во многом провокационный рассказ любопытен проникновением в тёмный, мучительный ум животного, коровы, тоскующей по своему ребёнку, который заболел и его разлучили с матерью ( символика человечества и природы).
Известно, что Платонов любил животных, относился к ним как к каким-то падшим, маленьким, юродивым ангелам, с подозрительными рожками ушек, ну, и просто рожек, одичавших и почти забывших о небе..
Так, как Платонов проникает в тёмную душу животных и царства природы, словно бы подняв над ало освещённым лицом мигающий фонарь сердца, ( апокрифический и утраченный круг Дантова Ада), проникал лишь Достоевский, сходивший в тёмные бездны человеческих душ.
Вы думаете, что у животных нет своих трагических бездн в их кротких, мерцательных душах? Мерцательных, ибо их души нестабильны, призрачны, словно бы они стыдятся и себя и мира, и потому не могут полноценно опереться на мир и себя, сбыться.

Маленький мальчик приходит вечером в сарайчик, в котором, рядом с отслужившим свой век и срок, осунувшимися и грустными вещами, грустно дремлет и жуёт "замученную смертью былинку", корова, почти не отзываясь на ласку мальчика, думая о своём теленке, которого у неё отняли.
Рядом, тяжело проходят вагоны, из одного из них доносится голос чужого телёнка... корова в сарае, откликается на этот слепой голос во тьме своим плачущим голосом.
Мальчик живёт возле железной дороге. Любит поезда и жизнь. Живой киноплёнкой, словно в немых фильмах, перед ним проносятся кадры окон несущегося поезда. Вот, поезд замедлил ход. Стало видно человека, который сказал мальчику, помахав рукой : "до свиданья, человек!". Мальчик ему ответил - про себя : "до свиданья! Вырасту, увидимся!!
Ты подожди меня, живи, не умирай!.."
Весь мир открыт перед мальчиком. Смотря в школе на карту мира, ему кажется, что его ждут, открывая свои голубые, тёплые объятия дней, Испания, Восток, Амазонка...Почти райские луга и прерии, на которых свободно пасутся коровы, лошади...
Сердце мальчика жадно поглощает всю цветущую красоту мира, и кажется, что это не сердце бьётся, а словно телёнок, в тёплой темноте тела, жуёт траву солнечных лучей, и колкое, сладкое сено звёзд.
Только бы не спешить, не подавиться счастьем, красотой мира, как телёнок, подавившийся чем-то, словно бы забывший о том, что ест, что существует, и в мыслях, словно в стихотворении Есенина "Корова", радостно несущегося по " белой роще и травянистым лугам".
Как и в любом произведении Платонова, пейзаж повествования, словно тёмным холодком, схвачен, то тут, то там, Эль-Грековыми тенями смерти.
То былинка " замучена смертью", то мальчик боится заходить в свой палисадничек, ибо он похож осенью на "кладбище растений".
Карим, синим, живым блеском, цветут сердца и планеты... словно в ночи, острым, призрачным блеском сияют рельсы орбит.. Жизнь несётся к своей мечте, иногда, пробуксовывает, вязнет на подъёме, и тогда, звёздами, словно песком, для сцепления, устилается путь, млечный путь..
Словно в жуткой русской сказке, мальчик помогает машинисту, посыпает рельсы песком, ещё не зная, что именно этот поезд принесёт ему несчастье.
С удивительной, пронзительной силой Платонов исследует мерцающие бездны души животного, охваченного горем.
Падшее звездою горе, в тёмной душе животного, не может остановиться, погаснуть, словно поезд с уклона, оно набирает фатальную безысходность оборотов, ибо ни сознанием, ни чужим участием, ни переключением на другое счастье ли, горе ли, душа не может его остановить.
Душа животного в печали - ввергается в обнажающую искренность и честность -перед самой собой и жизнью - экзистенциального ужаса, отвергая туманы обмана, могущего облегчить горе.
Если что-то заронилось в душу животного, то останется там на века, со всей оглушающей, бледной скоростью постоянства, словно в чистилище, невыносимо предстоящего перед взорами, уплотняясь до отчаяния и бреда тоски, от которой невозможно заслонить глаза и сердце, ибо веки и даже руки - предательски прозрачны.

Вы когда-нибудь видели, как животные сходят от горя с ума? Вы когда-нибудь слышали, чтобы животные, а не человек, из какого-нибудь романа Толстого или Достоевского, желало покончить с собой?
Боже! В каком же мире мы живём, что мы сделал с жизнью, природой, если даже животные в нём желают покончить с собой, ибо безысходное горе в них не может облегчиться ни словом, ни слезами - животным отказано даже в слезах!- а человек даже и не подозревает какие страсти и бездны полыхают в этих кротких глазах, которыми природа так грустно смотрит на него с земли, словно бы прося о чём-то, моля, о чём-то..
Ладно, люди, чёрт с ними - а чёрт, быть может, и правда с ними, - но какой грех совершили животные, что им досталась эта бессловесная, неизбывная мука?
К людям сходят боги, умирают за них... А кто сойдёт, преклонит колени над этими безмолвными падшими ангелами, не могущими даже плакать?

Однажды Горький спросил у Есенина : "читали ли вы "Рай животных" Клоделя? ( возможно, Горький ошибся, и это был не Клодель, а Франсис Жамм)
Есенин не ответил, пощупал голову обеими руками и начал читать свою "Песнь о собаке". И, когда он произнёс последние строки :

на его глазах тоже сверкнули слёзы.

Не знаю, есть ли рай для людей... но хочется верить, что рай для животных - существует. Они его заслужили.
И в этом раю, встретятся и корова со своим телёнком, и есенинский жеребёнок пробежит рядом по тёплому блеску травы, и собака под высоким деревом будет там играть с щенятами, изредка, с тихой и смутной тоской, поглядывая на грустную, моргающую звезду,которая вот-вот заплачет, звезду, на которой люди, словно звери, продолжают мучить и жизнь и себя.

Кадр из короткометражки Александра Петрова по мотивам рассказа Платонова, выполненной в технике "живопись по стеклу".

Платонов в общем-то - певец смерти, и здесь, в тематике обличения нацизма, он уж ничем себя не ограничивает: мертвые дети, искалеченные физики, приготовление супа из собственной ноги... это еще не Сорокин, но уже примерно Маркес.

Общее ощущение от рассказа, что он сыроват, и это мешает оценить его высоко. (Хотя на мой вкус Платонов в малых формах в принципе значительно слабее, чем в больших). Фирменные платоновские фразы, от которых пробуждаешься с ощущением "ух! как сказанул!" здесь только намечены.

И бросается в глаза название. Тем удивительно - что не случайно. Знаменитая песня написана как раз под впечатлением от этого рассказа. Правда, кроме названия она из него почти ничего не заимствовала; даже атмосфера на мой взгляд - отлична.

Из любопытного еще есть рецензия Н.Н. Брагиной, интерпретирующая текст в смысле психоанализа, как намеренное описание сновидения. Мнение вполне имеющее право на существование, даже если относиться к фрейдовским построениям скептически.

В повести "Ямская слобода" Платонов, как всегда, исследует трагедию «маленького человека», брошенного в жерло истории. Его герой, Филат, — бродяга, неудачник, живущий на обочине мира, в ямской слободе, среди плетней, паровозов и степного безмолвия. Он не борец, не герой, а лишь наблюдатель, страдалец, через чьи глаза мы видим, как революция ломает привычный уклад, перемалывая судьбы.

Филат не понимает революцию, но чувствует её всем своим существом. Она для него — стихия, как ветер или болезнь. Он не сопротивляется, но и не принимает. Он просто "есть" и в этом его трагедия. Его уход в странствие в финале — не побег, а бесконечное движение, поиск места, где боль истории его не достанет.

Платоновский язык — это особая материя: тяжелая, густая, словно земля, которую приходится ворочать лопатой. Его проза "гипнотизирует", но и "истощает".

Что восхищает:

- Глубина образов — степь, железная дорога, ямская слобода становятся символами вечного русского уклада, который рушится.

- Философская притчевость — за бытовыми деталями скрывается экзистенциальная пустота.

- Трагическая ирония — Платонов показывает, как великие идеи превращаются в абсурд для простого человека.

Что утомляет:

- Монотонность повествования - текст иногда кажется бесконечно медленным, как сама жизнь Филата.

- Нарочитая затруднённость языка  — Платонов намеренно усложняет фразы, что может отталкивать читателя.

Смысл: странствие как единственный выход.

Финал открыт, но в этом — главная мысль. Филат уходит, потому что ..... "оставаться невозможно". Революция не дала ему нового мира, а лишь отняла старый. Его скитания — метафора вечного поиска человеком места в истории, которого для него никогда не было.

«Ямская слобода» — это притча о том, как история проходит сквозь человека, не замечая его. И единственное, что ему остаётся, — идти дальше, даже если дорога ведет в никуда.

У кого-то утро начинается с кофе, а у меня оно началось с повести Андрея Платонова "Мусорный ветер", написанного как реакция
на события в Германии (приход к власти Гитлера, о чем активно говорили тогда советские газеты), и посвящённом идее пожирания личности тоталитарным режимом. Сказать, что я под впечатлением - ничего не сказать. Платонов мастер слова, повесть изобилует детальными описаниями, метафорами, сравнениями и мельчайшими подробностями, которые доводят до мурашек. Жестокость, физическое насилие, каннибализм, несправедливость, безнадёга и философские рассуждения на тему прихода Гитлера к власти глазами немецкого ученого - такой вот мрачный микс ждет того, кто решится это прочитать. Сильно. Советую.

В данном рассказе Платонов будто сам становится главным героем. Он также был любознателен, увлекался поездами и любил животных.
В хозяйстве семьи Васи Рубцова живёт серая корова, и мальчик любит навещать, разговаривать с ней и наблюдать за её жизнью.
Рассказ начинается с того, как корова лишается телёнка, которого сдали на убой, и Вася искренне ей сострадает.
Заполнился эпизод, когда он смотрит на проезжающий поезд и видит лицо молодого, задумчивого человека, который курит трубку и машет ему рукой на прощание. И Василий задумался о том, куда же направляется этот человек, кто он и с каких краёв, и что больше им никогда не суждено увидеться. Сколько в мире разных далёких стран, великих рек и людей, которые пролетают мимо него в вагонах поездов! И эти мысли рождали в его сердце тревогу и одновременно радость.
Можно сказать, что автор передаёт нам редкий срез экзистенциального детского восприятия мира.
А корова тем временем стареет и движется к своему грустному итогу.
Добрый и внимательный мальчик ухаживает за ней до конца и восхищается, как она отдавала всю свою жизнь служению людям. Вся без остатка, и даже её шкура и кости пошли для принесения пользы.
Платонов насколько прост, настолько и глубок, и во всех его произведениях чувствуется пронзительный посыл, верное наблюдение.
И поистине, если сравнивать жизненный путь коровы и человека, то весы склонятся в пользу буренки. В природе всё участвует в круговерти общей мировой жизни, и даже маленькая травинка имеет в природе больше значения, чем отдельный индивид с его сложным устройством. Всякая пчёлка и муравей трудятся во благо развития мира, и они нужны человечеству.
Помню, несколько лет назад показывали передачу, в которой с помощью компьютерных алгоритмов смоделировали ситуацию, как вдруг исчезли все люди на планете. В итоге оказалось, что природа восстанавливалась и даже залечила раны, нанесённые ей техногенными катастрофами.
Получается, что без людей мир может обойтись, а вот мы без коровы и бычка, без золотого колоска в поле и полёта шмеля выжить не сможем.
Фоном платоновского творчества выступает посыл о том, как сильно оторвался человек от окружающего мира и строит себе утопии, приносящие страдания.